Если ее по какой-то причине не били ночью, то днем на работе – непременно, загнав в перерыве в небольшую каптерку, где хранилась готовая продукция швейного цеха. Били расчетливо, не оставляя следов.
Кристина даже перестала закрываться, перестала пытаться хоть как-то спрятать уязвимые места – понимала, что сопротивлением только ожесточает своих обидчиц.
Те и в самом деле быстро теряли интерес к неподвижно лежавшей на полу жертве, и с каждым днем избиения становились все короче – как будто били уже просто по привычке, потому что так надо, без особого желания.
Ночами, страдая от боли во всем теле, Кристина ожесточенно грызла угол подушки и старалась не дать воли слезам.
«Я так долго не вынесу, почки отобьют – все, считай, на всю жизнь инвалид».
А потом появился ОН. Спаситель в зеленой форме, красивый, сильный, властный.
Ну, так, во всяком случае, это увиделось Кристине.
В один из перерывов ее, как всегда, утянули в каптерку, после первого же удара она упала на пол, закрыла глаза – но больше ударов не последовало, зато послышалась возня, приглушенный стук упавшего рядом тела и женский стон, а потом громкий мужской голос:
– Совсем охренели, суки? В карцер захотели? Организую! Встать! И вон отсюда, чтобы через минуту никого в цехе не было!
Кристина слышала, как рядом с ней с пола кто-то поднимается, как раздаются быстрые шаги, удаляющиеся от каптерки.
– А ты что разлеглась? Цела? – продолжал мужской голос, и Кристина поняла, что этот вопрос относится к ней.
Она медленно, с опаской открыла глаза и увидела его.
У двери стоял такой красавец, что у Кристины перехватило дыхание.
– Цела, спрашиваю? – Он опустился на корточки и взял ее руку в свою, прижал запястье пальцами, считая пульс, и Яна ощутила запах туалетной воды и сигарет. – В санчасть пойдешь?
– Н… нет… – выдохнула она. – Все… все… в порядке…
– Да уж вижу я порядок этот. За что бьют?
Кристина еле слышно назвала номер статьи, и незнакомец покачал головой:
– Жестко… но по-человечески понятно.
Она опустила голову – вот и он тоже ничего не понял, даже не дал объяснить.
Сильные пальцы взяли ее за подбородок:
– Но даже человеческие понятия не отменяют того, что постоянно наказывать за содеянное нельзя. Я это пресеку. Мне в отряде бардак не нужен. Но ты и сама овцой не будь, срок длинный, совсем сломают. Все, поднимайся, раз в санчасть не хочешь. Перерыв закончился.
Он легко поднялся, отряхнул невидимые пылинки с форменных брюк и вышел из каптерки.
Кристина тоже встала, поправила сбившуюся косынку и обреченно пошла в цех, предвкушая, как после смены на ней отыграются товарки.
Но, к ее удивлению, никто и бровью не повел – все привычно занимали места за машинками, и через минуту от их стрекота до нее перестали долетать какие бы то ни было звуки.
Ночью тоже ничего не случилось, Кристина почти до утра лежала в напряжении, ожидая ставших уже привычными побоев, но к ее кровати так никто и не подошел.
Утром, умываясь, она улучила момент и спросила у тети Зины – той самой дневальной, что объяснила ей в первый день причины такого поведения женщин, что же произошло.
– Ксанка сказала – Красопет им пригрозил, – шепотом сказала тетя Зина, наклонившись к умывальнику.
– Красопет?
– Да. Так девки старшего лейтенанта Зобова прозвали. Видела, какой херувимчик? Хоть сейчас на открытку.
– А почему к нему так прислушиваются?
– А ты не гляди, что он как с иконы. На самом деле зверь, каких мало. Если кто ему не приглянулся – сгнобит. Ни свиданок, ни посылок, и работа самая паскудная.
– Он что же… к заключенным пристает?
Тетя Зина уставилась на нее и даже рот приоткрыла:
– Сдурела? Да он нас за людей не считает! Конечно, нет. Просто если кто ему особенно не понравится – все, пиши пропало. Так что тебе еще повезло, что-то ты в Красопете человеческое задела.
Кристина ничего не сказала, но зарубочку на память сделала и на глаза Красопету старалась не попадаться, хотя ее неудержимо к нему потянуло.
Ночью, закрыв глаза, она то и дело воскрешала в памяти его лицо, которое и в самом деле походило на лица ангелов со старых пасхальных открыток.
«Почему он служит здесь? – думала она, лежа в кровати без сна. – Такой красавец – и охраняет заключенных женщин, это же что-то психологическое…»
Примерно через год заключения Кристина вдруг с удивлением начала ловить на себе заинтересованные взгляды старшего лейтенанта.
Это оказалось настолько неожиданно, что она растерялась и не знала, как себя вести.
Тетя Зина, заменившая ей на зоне мать, тоже обратила внимание на проявляющего интерес мужчину.
– Смотри, Криська, – предостерегала она, когда они оставались вдвоем и могли поговорить так, чтобы их никто не слышал, – подальше надо от Красопета, ну его, к лешему… Никто не знает, что там у него в голову насовано… сама подумай – молодой красивый мужик всю жизнь среди заключенных баб собрался провести – это что такое? Ну, явно ведь либо с башкой не дружит, либо что-то за душой гнилое имеет.
– Почему – гнилое? – не понимала Кристина, хотя у нее тоже шевелилось какое-то недоверие к внезапно заинтересовавшемуся ею старшему лейтенанту.
– Да потому! – отрезала тетя Зина. – Какой нормальный мужик захочет всю жизнь смотреть на баб, которые не детей рожают и борщи мужьям варят, а форму полицейскую строчат, потому что кто мужика убил, кто наркотиками торговал, кто украл что? Мы ж тут все бракованные…
Кристина была с этим не согласна, но благоразумно держала язык за зубами – тетя Зина оставалась единственным человеком, с кем можно было поговорить, потому что остальные заключенные хоть ее больше и не трогали, но и внимания никакого не обращали, устроив такой молчаливый бойкот.
Если бы не тетя Зина, Кристина уже рехнулась бы от тотального молчания, потому ссориться с ней не стоило.
Однажды ее вызвали в оперчасть.
Кристина шла туда с опаской – тетя Зина рассказывала, что начальница, или «кума», как ее называли зэчки, была женщиной хитрой и вербовала себе «агентуру» так виртуозно, что вышедшая после беседы зэчка и сама не понимала, как подписалась на «добровольное информирование».
Однако в оперчасти Кристину ждала не «кума», а старший лейтенант Зобов.
Он сидел за столом и листал дело – ее дело, как сразу поняла Кристина.
– Гражданин начальник, заключенная Задойная, срок… – начала Кристина, но он перебил:
– Проходите, Кристина Алексеевна, присаживайтесь. – И в глазах его мелькнуло что-то нехорошее. – Ну, как срок? Идет?
– Идет…
– А скажите-ка мне, Кристина Алексеевна, что все-таки произошло с осужденной Иванченковой?
Кристина похолодела.
С Иркой Иванченковой вышло как-то само собой. Наглая деваха, несмотря на запрет Зобова, продолжала втихаря гнобить Кристину, когда была уверена, что никто, даже всевидящая Ксанка, этого не замечает.
И Кристина не выдержала.
В бане, когда они остались вдвоем, она вдруг резко повернулась и уставилась Ирке в лицо. Та спустя пару минут сделалась вялой, и Кристина, не сводя с ее лица взгляда, велела ей взять таз, налить в него кипяток и окунуть туда голову.
На крик Ирки в баню сбежались все – та корчилась на полу, зажимая красное, все покрытое пузырями лицо, а рядом сидела Кристина с расширившимися от ужаса глазами.
Она очень убедительно, как ей казалось, изобразила испуг и рассказала, как Ирка ни с того ни с сего вдруг окунулась с головой в таз с кипятком.
– Она что-то говорила? – трясла ее «кума», но Кристина только тряслась, как в ознобе, и стучала зубами.
Ирку уложили в санчасть, а потом и вовсе куда-то отправили, а Кристина поняла, как справиться со своими обидчицами и спокойно досидеть срок. И вдруг ее вызывает Красопет и снова начинает расспрашивать о том, что случилось месяц назад.
– Я же… я же все рассказала начальнице оперчасти… – пробормотала она.
– А мне не хотите все рассказать? – с нажимом спросил Зобов.
– Я не понимаю…
– Ты что же думаешь, я ничего не знаю? – подавшись вперед, зашипел вдруг Зобов. – Да я насквозь тебя вижу!
«А вот это уж фиг тебе», – подумала Кристина, набрала побольше воздуха в грудь и, задержав на секунду дыхание, уставилась ему в глаза.
Но неожиданно, вместо того чтобы впасть в транс, Зобов протянул руку и, схватив Кристину за волосы, ударил лбом об стол:
– Не со мной, поняла?! – Он встал, обошел вокруг и снова ударил ее так, что она опять приложилась уже разбитым лбом о столешницу. – Никогда ты не будешь смотреть так на меня, уяснила? И если будешь делать все правильно, выйдешь отсюда сильно быстрее, чем суд решил. – Он наклонился к самому ее уху и зашептал: – Ты все поняла? – Кристина мелко закивала, чувствуя, как каждое движение отдается жуткой болью в голове. – Вот и умница. А свои способности придержи, не ровен час – узнает кто, могут ночью и заточку в бок всадить. Будешь умницей – я тебе помогу.
Она тогда не знала, что Зобов навел кое-какие справки и узнал об этой ее странной особенности, об умении подчинить себе чужую волю.
Потом он несколько раз проверял ее, чтобы убедиться, что это на самом деле правда.
Кристину всякий раз подмывало преодолеть страх перед ним и попробовать сломать и его, но тонкий шрам на лбу напоминал о том, что делать этого не стоит – во всяком случае, до тех пор, пока она в колонии и полностью в его власти. А потом она поняла, что влюбилась и что готова делать все, что он попросит.
Зобов иногда потихоньку приносил ей в зону пирожные и натуральный кофе, делал это так, чтобы никто не заподозрил, и Кристина проникалась к нему благодарностью за эту пусть и мизерную, но заботу.
Заканчивался второй год ее срока, когда Зобов предложил весьма простую схему.
Сам он уже собирался увольняться, хотя и занимал удобную должность заместителя начальницы оперчасти, подал рапорт, решил уехать, но делать этого без Кристины не хотел – в его голове созрел план, как использовать ее дар себе во благо. Но для этого нужно было каким-то образом вытащить ее с зоны.