3
Утром мне почудилось, что, когда я вышла в вестибюль, мне в спину ввинтился взгляд парня-портье, но, резко обернувшись, увидела, что он листает какие-то бумажки. Наверное, я слишком большое значение придавала своей безнравственности, потому что ведь никто еще не знал, что я натворила. Временно я вдруг стала другой, и вообще-то это было тоже в некотором смысле даром судьбы, потому что мне всегда хотелось попробовать прожить другую жизнь, и теперь у меня возникла такая возможность. В машине я вообразила, что еду забрать ребенка из школы, и что в эту самую минуту мой муж дома готовит нам вкусный обед, и скоро ко мне в машину заберется мой ребенок и скажет, как они с папой меня любят. Этот образ ребенка был несколько туманный, я могла представить себе его только уменьшенным вариантом взрослого мужчины, который во все глаза таращился на меня с заднего сиденья. Поглядев в зеркало, я поняла, что сегодня даже не расчесывалась и что на моем таком знакомом мне лице лежит отпечаток печалей и беспокойного сна в гостиничном номере. И, с учетом всех этих обстоятельств, чары рассеялись.
Поездка была однообразная и утомительная, даже при том, что меня преследовал страх, усиленный инстинктом самосохранения. Я включила радиоприемник, но почти сразу же выключила. Я не совсем понимала, каких действий от меня ждут. И тем не менее частенько сворачивала на проселки, выбирая для объезда длинные маршруты, чтобы меня было труднее выследить. Отсутствие зримой угрозы расслабляло и убаюкивало меня, точно я наглоталась седативных средств. Я была рада, когда подошел к концу очередной день, и я нашла очередной отель, расположенный на приличном расстоянии от шоссе. Интерьер отеля был выдержан в зеленых тонах, под стать мебели было серо-зеленое ковровое покрытие, с которым контрастировали ярко-белые стены с темными филенками. За стойкой регистрации сидела женщина, моложе меня, милая, рассеянная, хотя, думаю, я больше была склонна доверять врожденной забывчивости мужчин. Не считая доктора А, мне кажется, они не могли понять, что происходит у меня в душе.
В номере меня охватило привычное беспокойство. Порыв отправиться в путь, не оставаться на месте. Я вышла из отеля прогуляться по дороге в сгущающихся сумерках, чтобы немного снять напряжение. Меня окружал плоский пейзаж: сплошные торфяники, поросшие коричневой травой, и бескрайние поля. Овца вдалеке подняла голову и стала глядеть на меня, и продолжала глядеть, когда я уже давно прошла мимо нее. Я скучала по чистым дорогам пригорода, по строгой упорядоченности своего садика, по траве и всходам, которым я передавала свой рано пробудившийся материнский инстинкт.
В полумиле от отеля я набрела на придорожный паб. Внутри на стенах были укреплены фонари, мерцающие красным и зеленым, красным и зеленым. Стройная блондинка наливала что-то черное в узкие высокие стопки и толкала их вдоль барной стойки. В пабе было немноголюдно, но те, кто здесь находился, были весьма оживлены. Стоило мне подойти к стойке, все как по команде уставились на меня. Барменша, не спрашивая, налила стопку и мне со словами:
– Отпразднуйте с нами!
Я поднесла стопку к губам. Едкая анисовая жидкость обожгла мне глотку.
– А что вы отмечаете? – спросила я, чуть смутившись.
– Возвращение синих лис, – сообщил мне розоволицый мужик, который был на две головы выше меня. Он чокнулся со мной. – С наступлением тепла в наши края возвращается эта порода лис. Она очень красивая. И очень редкая. Ни в одной другой части страны такие лисы больше не водятся.
Мой черный свитер скрывал округлившийся живот. Я растворилась в темноте паба. Все говорили об этой диковинной лисе. Кто-то показал мне ее фотографию – не выпуская липкий квадратик из рук.
– Но она же не синяя! – заметила я, и все засмеялись, словно я сказала что-то забавное, причем некоторые хохотали до слез.
– Синий не всегда значит синий, – пояснил кто-то.
– Да что вы! – воскликнула я. Его заявление встревожило меня не на шутку. Мне хотелось иметь дело только с известными мне вещами и понятными закономерностями.
– Как тебя зовут? – задал кто-то вопрос, и я машинально ответила:
– Айрис.
– Красивое имя! – И посетители бара выпили за меня.
– А где твой муж? – ехидно поинтересовалась барменша.
– У него голова болит, – ответила я. – Он остался в отеле.
И, произнеся эти слова, я почувствовала себя обычной женщиной-белобилетницей с рюмкой в руке. И в этом качестве у меня был некий вариант жизни. Возможность другой жизни.
Я оказалась рядом с молодым парнем, у которого вокруг шеи был три раза обернут шерстяной шарф синего цвета. Он держался со мной очень мило, прямо как родной брат.
– Синий, – громко объявила я, дотронувшись до его шарфа.
– Это в честь нашего праздника, – произнес он.
Посетители встретили смехом мои просьбы подать мне обычной воды.
У парня были курчавые черные волосы, и он осторожно положил руку на мой локоть. Потом обнял меня. Я не стала ему ничего говорить, не желая обидеть, в конце концов, вел он себя прилично. Блондинка-барменша поглядывала на нас, уже несколько минут натирая один бокал. Я извинилась и отошла в дамскую комнату, где вылила остаток своего напитка в раковину и наполнила стопку водой из-под крана. Но было уже поздно, я сильно наклюкалась: мой организм отвык от алкоголя.
– Извини, – обратилась я к своему животу, – извини, извини. – В щадящем янтарном свете единственной горевшей лампы я накрасила губы.
Парень в синем шарфе ждал меня за дверью.
– Давай выйдем на воздух! – настойчиво предложил он. И я согласилась. Мы вышли на дорогу. Людские голоса волнами доносились из паба.
– Ты из города? – спросил парень, закуривая сигарету.
Я кивнула.
– То есть ты не участвуешь в лисьем фестивале, – удовлетворенно констатировал он, выпустив струйку дыма. – И значит, не представляешь, чем мы тут занимаемся. Ты, наверное, считаешь нас невежественными идиотами.
– Вовсе не считаю, – возразила я.
– У тебя и правда есть муж?
– Да.
– И какой он?
Я на секунду задумалась.
– Высокий, очень добрый.
– Здорово! Тебе повезло!
Когда я отступила на шаг, отстраняясь от сигаретного дыма, он взял мои руки.
– В любом случае, прошу тебя… – произнес он, и я сразу поняла, о чем он просит, но я все еще была сбита с толку, как будто течение этого вечера перемежалось темными провалами, словно наплывами забвения, которыми сопровождались мои первые годы жизни в городе: мозг как бы отсеивал ненужные ему события, и эта странность ситуации, когда мне словно вспомнилась другая версия самой себя, заставила меня на секунду присесть на корточки.
Из паба вывалилась компания с бутылками в руках.
– Пойдем, пойдем с нами! – позвали они нас. – Мы идем праздновать в дом к Т.
– Тебе тоже стоит пойти, – сказала мне барменша. – Пойдем повеселимся.
Парень в синем шарфе вцепился в мою руку, потом отпустил.
– Да, тебе стоит сходить. Пойдем, я покажу дорогу.
– Мне надо вернуться.
– Не надо, – возразил он с обаятельной улыбкой.
Все шагали по болотистой равнине. Высоко в небе стояла луна, было холодно. Мое тело ощущало невероятную легкость. Все разговаривали и смеялись одновременно. Все были настроены по-компанейски. Я все еще была пьяна. Когда бородатый здоровяк протянул мне бутылку, я, недолго думая, отпила из горлышка, совсем чуть-чуть.
– И это правильно! – одобрил он. – Видишь, как мы хорошо обходимся с нашими гостями!
Я подумала: может, я намеренно веду себя как мазохистка или как мотылек, летящий на пламя. А может, материнство меня так сильно привлекает потому, что оно и есть разновидность мазохизма, от которого невозможно отделаться. Я подняла лицо в ночное небо.
Вечеринку устроили в коттедже, затерянном среди валунов на болотах. Во всех окнах горел свет. Дверь открыл худощавый мужчина с темной бородой, покрывавшей его щеки.
– Что-то вы не торопитесь! – с укором заметил он.
Перед домом в саду, среди клумб, стоял старенький диван с потрескавшейся кожей и разошедшимися швами, но на нем все равно сидели. Темноволосый мужчина отвесил нам картинный поклон.
– Ну, заходите, что ли, в дом, – сказал он. Все принялись хлопать его по спине. Я вошла последней. Он нежно взял мою руку и сразу выронил, ни слова ни говоря.
Народу в доме было полно, в воздухе висело облако сигаретного дыма.
– Это Айрис, наша подруга из города, – объявила барменша. – Мы демонстрируем ей наше гостеприимство. Но, я смотрю, не очень-то мы стараемся. Почему у нее не налито?
По кругу пустили стопки, наполненные темной жидкостью.
– Пей! – закричали мне все наперебой. – Если не выпьешь, смертельно оскорбишь нашего хозяина!
Хозяин по имени Т закрыл входную дверь и смешался с толпой гостей. Люди продолжали о чем-то болтать со мной, перекрикивая слишком громкую музыку: с пластинки на проигрывателе неслись звуки струнных и гитарные аккорды. Здесь все знали друг друга. Я закурила, чтобы чем-то занять руки, и кожей чувствовала, что Т не спускает с меня глаз, куда бы я ни пошла; видимо, он гадал, кто я такая, каким ветром меня занесло к нему в дом и почему я молча стою тут и привлекаю всеобщее внимание, сжав сигарету в зубах. Я его немного побаивалась, поэтому пила вместе со всеми, чтобы он видел, что я не отстаю от его гостей и ничуть не робею. Но мне не понравилось, что входная дверь закрыта. Как и деревянные жалюзи на окне. В углу комнаты стоял небольшой белый табурет, на который я села, но это была ошибка: я сразу оказалась в западне.
Он подошел ко мне и снова взял за руку, потом провел кончиками пальцев по моей ладони, и я невольно поежилась, потому что давно уже не ощущала столь интимного прикосновения. Он наклонился надо мной, приблизившись почти вплотную.
– Расскажи мне о себе, – попросил он. Его голос прозвучал очень настойчиво. Вообще-то мне нравилась настойчивость в мужчинах, но не сейчас. Я выпустила струйку дыма ему в лицо, но он даже бровью не повел.