Когда наступили сумерки, я зашла в тихую закусочную на шоссе, села на оранжевый кожаный диванчик и стала ждать, сама не зная чего. Подай мне знак, безмолвно молила я свое темное чувство, своего ребенка. Просто скажи мне, что делать дальше. Небо за окном было темно-фиалкового цвета. Покуда я шла от машины до входа в закусочную, в воздухе явственно пахло дождем. Низенькая официантка принесла мне заламинированное меню. На прилавке под стеклом лежали готовые сэндвичи, освещенные тусклой подсветкой, отчего казались почти несъедобными. На стене висели черно-белые фотографии давно умерших знаменитостей.
В зале кроме меня были еще две женщины: одна черноволосая, другая – блондинка с сединой на висках. Они тихо беседовали. У брюнетки были худощавое лицо и губы ниточкой. Она была довольно красивая, так что я даже заревновала ее к блондинке, хотя не знала, подруги они или нет. Вернулась официантка, я заказала капучино и круассан, и когда мне его принесли, он оказался явно несвежий, и я только смогла отщипнуть от него пару кусочков, опасливо положить себе в рот, немного пожевать и сплюнуть на салфетку. Мои глаза продолжали невольно скользить по лицам обеих женщин, хотя я изо всех сил старалась не делать это заметно. Другие женщины давно возбуждали во мне тревогу – даже официантка, которая явно не обращала внимания на форму моего тела под мешковатым платьем. Я знала, что лучше уйти, но хотела остаться и смотреть.
Я мыла руки в туалете, когда туда, ткнув двери на шарнирах, вошла брюнетка. Я напряглась и успокоилась. Мы поглядели друг на друга в зеркале. Стены туалета были выкрашены уродливой коричневой краской, пол был покрыт бледным кафелем с грязными швами, в углу горела одинокая лампа. Мне стало дурно, и я схватилась руками за псевдомраморную раковину. Женщина продолжала смотреть на меня в зеркале.
– Вы себя плохо чувствуете, – произнесла она.
– Нет, – возразила я, хотя не было никакого смысла это отрицать.
– Вам нужно посидеть! – сказала она.
– Кто, черт возьми, вы такая? – Я собралась выйти, но у двери обернулась и посмотрела на нее в упор.
– Я видела, как вы разглядываете меня, – ответила она. – Что вас так заинтересовало?
Она держала руку в кармане. «Нож!» – подумала я и отступила на шаг.
– Ничего. Отстаньте от меня!
У меня закружилась голова. Я обмякла, привалилась спиной к стене и сползла на пол. Она взяла меня за руки, присела рядом, и мы стали смотреть друг другу прямо в глаза. Запах ее волос дурманил. Что-то в ее взгляде изменилось.
– Вы в положении, – и она руками изобразила вздутый живот.
– Нет, нет! – Я оттолкнула ее от себя.
– Все хорошо, – произнесла она. – Смотри! – Она взяла мою руку и прижала к своему животу. Этот интимный жест был для меня как удар электрическим током.
– А ты? – Она кивнула на мой медальон. Я стыдливо отвела взгляд.
Было совершенно очевидно, что у меня синий билет и что стоит мне открыть свой медальон, как она сразу же определит, что лежащий там белый билет – подделка. Она не стала показывать мне свой.
– Ты куда едешь? – спросила она, понизив голос и приблизив губы к моему уху.
– Сама не знаю, – прошептала я. – Просто вперед.
– Жди здесь. Не двигайся!
Она зашла в кабинку. Я поднялась с пола и снова вымыла руки, чтобы чем-то себя занять. Кожа на руках покраснела и стала сухой. Края ногтей были обкусаны, я их постоянно грызла, словно впала в детство.
Раздался шум спускаемой воды, она вышла и встала рядом со мной, чтобы вымыть руки.
– Я же сказала тебе: не двигайся! – сказала брюнетка, и я решила, что она шутит, но она не улыбалась. Стоя рядом, мы опять поглядели друг на друга в зеркале. Она была на голову ниже меня. Глаза большие, черные.
– Граница! – произнесла она.
Достала из заднего кармана сложенную карту. Карта была вся мятая и теплая от ее тела. Развернув карту, она быстро показала мне границу – оранжевую линию, чуть толще остальных, у самого обреза листа, обозначающую перемену, обозначающую «до» и «после».
– У тебя есть карта? – спросила она.
– Да, – ответила я. Мне же дали карту. – В машине.
Она удивленно подняла брови. Рядом с ней я чувствовала себя безвольной и глупой. Как человек, которого давным-давно должны были убить.
– Она наверняка устарела. Купи себе новую. Самое последнее издание. И потом поезжай на север.
– Погоди! – Я не хотела, чтобы она уходила, но брюнетка уже толкнула дверь.
– Мне надо идти. Удачи тебе!
– Как тебя зовут? Я – Калла.
Она смерила меня взглядом.
– Марисоль – так я себя называю, – ответила она. – На твоем месте я бы придумала себе другое имя.
Я вернулась за свой столик и наблюдала, как обе поднялись и ушли, оживленно беседуя. Блондинка не отрывала от меня глаз, когда они проходили мимо моего столика, так что теперь и она заметила, что я смотрю на них. Но я опустила глаза, давая ей понять, что не представляю для них опасности. Снаружи уже совсем стемнело, но ехать мне все равно было некуда. Официантка выключила кофемашину, погасила подсветку в прилавке с сэндвичами и начала протирать барную стойку. Потом нехотя провела меня в комнату на втором этаже, когда я спросила, можно ли здесь переночевать.
Когда она ушла, я обдумала, все ли правильно сделала. Я подумала о местах для ночлега, которые я обустраивала себе во время первого путешествия в город – из кусков брезента. Потом стала думать о проволочных силках для кроликов. И о том, как быстро я забеременела. И как замедлять дыхание и прятаться, чтобы никто меня не видел, словно я умерла, хотя все еще была жива. И как прыгать в водоемы и оставаться на глубине, пока легкие не заболят. Я же подчиняюсь инстинктам, уверяла я себя. Я же все время устремлена вперед. Завтра я составлю подробный план действий.
Ночью мне приснилось, что я стала ночным зверем, и это дало мне утешение, потому что подтверждало мое место в мироздании. Вокруг меня летали совы, они были моими сестрами. Холодный свет луны освежал, словно дождь. Я бежала стремглав, не летела. Мое тело отдыхало на влажной траве. Мои губы хватались за землю и за листочки, моя кожа была жива, а я была оленем, барсуком, кротом в подземной норке, и я была способна пробежать много миль.
5
Я все еще ехала, характер дороги и окружающего пейзажа все время менялся, к чему никак нельзя было привыкнуть. Смутно припоминаемые проселки, похожие на оговорки названия, климат то ли знакомый, то ли нет. Во мне жили два мозга и два сердца, и детский мозг и детское сердечко хотели меня себе подчинить. Как побеги, проросшие сквозь мою кровь. Все казалось хрупким, как стекло. Так оно всегда и было, но только сейчас я это заметила: трепещущая шаткость жизни, незримо населенное смертью чрево.
Граница, подумала я, и меня едва не охватила паника. Граница.
Дорожный знак «Ночлег и завтрак» был прибит к столбику на обочине грунтовой дороги и указывал расстояние в полмили. Я снова оказалась непонятно где, в пустынном горном краю. Я ехала по грунтовке, в небе над машиной кружили птицы. Я опустила стекло, чтобы вдохнуть свежего воздуха. Красный кролик. Поле подсолнухов.
Гостиничка размещалась в высоком сером доме среди деревьев. Деревянное крыльцо и бледные ставни. У меня возникло впечатление, что я уже бывала здесь, вернее, не впечатление, а ощущение чего-то знакомого. Когда я постучала, дверь мне открыла женщина, пожилая, с коротко стриженными волосами.
– Найдется комната? – спросила я.
– Да, – ответила она без улыбки и впустила меня внутрь.
Мы прошли по коридору, обклеенному бледными обоями в цветочек, с грязно-белым плинтусом. В центре дома располагалась лестница на второй этаж, а рядом с ней стойка регистрации, на которой лежала раскрытая регистрационная книга.
– У вас много постояльцев? – спросила я, хотя по всему было видно, что гостиничка пустует.
– В это время года у нас почти никого не бывает, – ответила она. – Еще не сезон. – Она внимательно оглядела меня. – А вы не местная.
– Нет, – ответила я. – Я путешествую. В конце пути встречаюсь с мужем.
– Понятно, – произнесла она. – Ну пойдемте, покажу вам комнату.
Когда мы поднимались вверх по ступенькам, мимо нас с мяуканьем прошмыгнули две кошки. Увидев меня, они остановились, и у них вздыбились загривки. Я присела и попыталась их погладить, но обе злобно зашипели.
Войдя в комнату, хозяйка обернулась ко мне:
– Спускайтесь потом на чашку чаю или на рюмочку перед сном.
– Хорошо, – согласилась я, словно загипнотизированная.
Она удалилась, а я присела на краешек кровати, ногой зашвырнула рюкзак под кровать и прилегла, не раздеваясь и даже не сняв обуви, скрестив руки на груди.
В гостевой комнате пахло сыростью. Зеленые обои отклеились под потолком. Хозяйка выставила на стол подносик с бледными печенюшками, дымящийся чайник, темную бутылку и небольшой стаканчик. Она налила мне горячий чай в фарфоровую чашку. Себе тоже налила чай и наполнила стаканчик жидкостью из бутылки, с виду похожей на воду, но это была не вода.
– Вам это нельзя, – заметила она. – В вашем положении.
Я было встала и собралась уйти, но она мягко взяла меня за руку и заставила сесть.
Рядом с ее креслом я заметила саквояж с металлическими инструментами внутри. Мои зубы клацнули о край чашки. На ней был медальон, но она мне не показала, что внутри.
– Следуйте за мной, – сказала она, не выпуская мою руку.
Посреди столовой стоял темный полированный стол. Я легла на него, а она подсунула мне вышитую подушечку под поясницу и такую же подушечку под голову. Потом выложила холодные металлические инструменты на небольшой серебристый поднос вроде того, на котором лежали печенюшки. Этими инструментами она собиралась меня вскрыть и еще что-то со мной проделать. Сначала я решила немедленно сбежать. Большие напольные часы в углу громко отсчитывали секунды. Но если она сумеет мне помочь, я была готова вверить ей свое тело. Я приготовилась заключить любую темную сделку. Я лежала с голыми руками, моя футболка была высоко задрана. Она натянула одноразовые медицинские перчатки, такие же любил надевать доктор А. Потом надела мне на предплечье оранжевую манжету тонометра, как уже много раз надевали. Она не сообщила мне результаты, а записала их в блокнотик, который лежал на столе рядом со мной. Потом стетоскопом послушала мое сердце и живот и наконец выпрямилась.