чина в темном костюме и глядел на нас. Он смахивал на врача, но на нем не было белого халата, а на руках – резиновых перчаток. В зале на деревянной скамье сидели в рядок четыре девчонки в обычных платьях, и на груди у них были приколоты букетики цветов – у кого живых, у кого искусственных. Эти девчонки были не из моей школы. Одна была в бархатном платье, две другие в тюлевых, а четвертая, как и я, в атласном. Меня привлекла девочка в атласном. Родственная душа.
Мы выстроились друг за дружкой перед машиной, выдающей лотерейные билеты, как в магазине перед автоматом, который выплевывает талоны с номером очереди. Из динамиков на потолке звучал шлягер того года. Все было довольно торжественно. Довольно церемонно. Хотя событие было не бог весть какое важное.
Первым выкликнули мое имя. Все глазели на меня, когда я шла через весь зал к лотерейной машине в зашторенной кабинке. Я сунула руку в прорезь. Мне было немного не по себе, но я была готова к тому, что сейчас решится мое будущее. Я зажмурилась и вспомнила, как отец приложил пустую винную бутылку к глазу. Машина бесшумно выкинула мне в ладонь кусок картона. Билет был темно-кобальтового цвета.
– Мои поздравления, – сказал мне похожий на врача мужчина в темном костюме.
За мной к машине подходили другие девочки и получали свои билеты. «Почти все!» – воскликнул мужчина в конце, прочитав выданную машиной распечатку. Мы столпились и сравнили полученные билеты. Все они были синие, за исключением одного – белого. Врач и эмиссар препроводили девочку с белым билетом в отдельную комнату. Мы смотрели, как все трое прошли в темный дверной проем. Врач, вернувшись, дважды хлопнул в ладоши. «Вас пощадили», – заявил он с пугающим благодушием.
Сев за стол, эмиссар записал результаты лотереи, чтобы сообщить семьям, клиникам, важным и далеким инстанциям то, чего нам знать не полагалось. Одну за другой нас вызывали в другую комнату, не в ту, куда пошла девочка с белым билетом. Я легла на покрытую хрустящей бумагой кушетку с приподнятым изголовьем, и женщина-врач в привычном белом халате чуть ли не сочувственно попросила меня согнуть ноги в коленях. Она ввела что-то в меня, и я тотчас ощутила острую, пробежавшую по нижней части тела боль.
– Что это? – спросила я, а она ответила:
– Твой доктор все тебе объяснит, когда ты прибудешь к месту назначения.
Она сказала «когда», а не «если», и я была ей за это благодарна. Я встала и увидела, что оставила на бумажной простыне кровавую розочку.
Душевая в лотерейном доме купалась в желтом свете, в котором отчетливо виднелись жилки на моей тощей шее. Я была похожа на ощипанного цыпленка с кое-как нанесенными на веки тенями, но теперь мамин медальон висел на мне. Над раковиной висело длинное зеркало, в углу стоял плетеный стул – рядом с двумя выкрашенными в персиковый цвет душевыми кабинками. В зеркале я видела других девчонок у стены. Пальцы ног поджаты. Взгляды уперлись в потолок, потом скакнули к двери, когда в душевую вошла девочка с белым билетом, и снова уперлись в потолок. На краю раковины стоял букет засохших цветов: клочки зеленого оазиса, виднеющегося сквозь розовые гвоздики. В душевой звучала музыка из динамиков, спрятанных то ли в потолке, то ли под раковиной.
Сначала я все время смотрела на девочку с белым билетом, на ту, в атласном платье, правда, ее платье было голубым, с грязным подолом, потому что волочилось по полу. У нее были красные глаза. Меня так и подмывало схватить ее за руку и куда-нибудь убежать – например, в ближний лес, где я частенько курила с одноклассницами на переменках, позади школьной ограды из колючей проволоки, где учителя не могли нас увидеть. Но я до нее не дотронулась, а заставила себя отвести взгляд.
В душевой кабинке я некоторое время изучала нацарапанные на двери имена и даты. Я вынула английскую булавку, которая скрепляла мой фальшивый корсаж, и написала: «Калла, Синий билет», – а внизу пририсовала улыбающуюся рожицу и поставила дату. Меня захлестнула волна облегчения – так естественно и ненатужно сокращается мышца.
Итак, детей у меня не будет. И я обрадовалась. Я сама еще совсем недавно была ребенком. И мне не хотелось, чтобы еще какое-то слабенькое существо подвергалось в жизни таким же опасностям, что и я.
Я вернулась с девочками в лотерейный зал, где нас ждали родители. Там уже накрыли стол: были расставлены чайники и кофейники, печенье и тонкие сэндвичи на фарфоровых тарелках, рядом лежали салфетки в пачках. Врач, отвечавший за сегодняшнее мероприятие, стоял перед группой родителей с таким видом, будто он выступал с речью, а мы прервали его на полуслове. Может быть, так оно и было. Мамы улыбались. Отцы стояли с угрюмыми лицами. Эмиссар раздал всем нам по бутылке воды, компасу и сэндвичу, завернутому в салфетку. Нам не позволили самим выбрать себе сэндвич. Как я заметила, бутылка, которую получила девочка-белобилетница, была объемнее остальных, и кроме того, ей вручили целых два сэндвича. Все происходило прямо здесь: наши жизненные пути стремительно расходились, нельзя было терять ни минуты.
– А теперь уходите, – сказал нам врач. – Куда хотите. Уезжайте куда угодно, только уезжайте отсюда. Мои поздравления!
Я поймала взгляд отца. У меня уже был на примете один город. Он внимательно посмотрел на меня и кивнул.
Мы вышли на улицу. Стемнело, похолодало. Взрослые остались в освещенном зале у стола с чаем, кофе и закусками, чтобы переговорить с врачом. Кто-то из нас еще мог повидаться с родителями, а кто-то нет. Некоторые девчонки, стоило нам выйти наружу, остановились как вкопанные. Они не знали, куда идти. Неопытные и перепуганные, как фавны, которых я видела на деревьях в сумерках. А девочка-белобилетница решительно зашагала в лес, и на атласе ее платья играли отблески наших фонариков, пока она не исчезла во тьме. Мы с ней были не такие уж и разные.
Я положила компас на ладонь. Север или юг, восток или запад. Магнитная стрелочка заметалась под стеклом, освещенная лучиками лунного света. Я знала, что смогу доказать самой себе, что способна на нечто большее помимо обкусанных ногтей и затхлого запаха душевой, помимо мальчиков, шарящих руками в темноте в поисках того, что я была бы и рада им дать, если бы имела. Впереди меня ждала моя жизнь. И теперь, когда ее очертания отчетливо вырисовались, мне надо было бежать к ней навстречу.
Кое-кто из девчонок пошел за мной следом по виднеющейся в полумраке дороге. Я слышала за спиной их шаги и шагала быстрее, не желая, чтобы они ко мне приближались. Одна девочка расплакалась и стала звать маму, но мать к ней не придет. Никто не придет.
4
Вот как твоя жизнь становится данностью – предначертанной и неизменной. Она стала вещью, которая на самом деле тебе не принадлежит, и желать себе иной жизни было в лучшем случае заблуждением, а в худшем – предательством.
Синий билет: нельзя недооценивать избавление от решения, которого ты лишена.
Синий билет: у меня не было материнского инстинкта. Кто-то, кто знал меня лучше, решил, что мне он не нужен.
Синий билет: у меня некий дефект мозга, тела или души, или что-то в таком роде. Это некий недостаток, который нельзя передавать потомству. Это теплое чувство мне не дано.
Синий билет: моя жизнь драгоценна сама по себе. И ею нельзя рисковать.
Синий билет: кто-то называл это благородной жертвой. А кто-то благодатью.
Всякий раз, когда я задумывалась о своей судьбе, она наполнялась новым смыслом.
Это были годы сначала лихорадочные, затем исполненные покоя. Они отсчитывались с неизбежностью метронома, какие-то были тоскливы, какие-то увлекательны. События в жизни женщины, вытянувшей синий билет, происходили совсем не так, как в жизни белобилетницы. Дух приключений. А на практике жизнь казалась мельче, чем ее обещанный безграничный простор. В ночной тьме я стояла на своей кухне, курила, наблюдая, как одно за другим гаснут окна соседских домов. Я уже не просила мужчин в возрасте моего отца ударить меня по лицу или остаться со мной три ночи кряду. Я вела тихую жизнь. И мои импульсы не всегда были неуправляемыми, как могло показаться со стороны. Но теперь я знала точно, какие из них доставят мне радость, а какие нет.
Иногда я понимала, что есть места, куда мне лучше не ходить. И тем сильнее мне хотелось туда. А кто бы не захотел, скажи ему или ей, что туда нельзя? Последним запретом было материнство; иначе говоря, дар любить и быть любимой. Это было для меня единственным табу.
Я хочу! В этом чувстве присутствовала чистота, которой были лишены другие ощущения, и простота, даже при том, что оно оставалось самой сложной вещью в мире.
Иногда я упрямо шла на поиски беды. Иногда я заходила в бар на другом конце города и заказывала себе стакан за стаканом, глядя в упор на кого-то до тех пор, пока он не поднимал на меня глаза, после чего и начинался танец, далеко не изящный, но исполненный своей грубоватой динамики. Эти ритуалы имели для меня большое значение. Они формировали мой объект желания, помогали мне нащупать его острые углы и скрытые изломы. И все же я не могла вполне ощутить его форму, он утекал сквозь пальцы, как вода.
«Выбор – это иллюзия», – сообщила мне женщина, с которой я однажды столкнулась в туалете бара, где она подправляла помаду на губах. «Вы никогда не задумывались о том, насколько все в нашей жизни бесполезно?»
Вообще-то я ей ничего не сказала. Но у меня и сейчас такое лицо, что незнакомые люди испытывают желание заговорить со мной, пожаловаться или исповедаться, точно знают меня тысячу лет. Та женщина была куда красивее, чем я. Волосы плотно облегали ее лицо, а губная помада была цвета темной крови. Может быть, она была сильно пьяна, а может, она была эмиссаром с заданием показать всем нам, как выглядит и что чувствует добропорядочная женщина с синим билетом, и как можно на полную катушку наслаждаться уготованной тебе жизнью. Я точно не знала, так ли действуют эмиссары, но свои подозрения на этот счет у меня были. В любом случае мне захотелось ее расцеловать, потому что тогда я все еще верила в красоту и хотела заразиться ее добрым к себе отношением, потому что я и сама напилась, и еще потому, что никогда не была ничем удовлетворена.