– А это где?
– Недалеко.
Он уснул. Его щеки запунцовели. А ведь он чей-то сын. Кто-то о нем заботился, оберегал. Пошел дождь, струйки воды побежали по окнам. У наших с ним путешествий были разные маршруты, но вот эти маршруты ненадолго пересеклись. Мысленно я пожелала ему всего хорошего. Мне тоже хотелось кого-то оберегать.
13
Автобус сделал остановку на АЗС. Мы вышли. Народу в это время было немного. Я осмотрелась, пошла в туалет и села в кабинке. Из-за стенки раздался легкий вздох. Я смотрела на движущиеся тени от ног. В кабинке я чувствовала себя в безопасности. Мне не хотелось отсюда выходить и возвращаться в большой мир. Мне хватало этого белого пластикового пространства с отделкой из линолеума, тесного и чистого местечка.
Когда же я собралась с духом и вышла из кабинки, то увидела длинноволосую брюнетку, которая стояла у раковины и мыла руки. Она методично намыливала ладони, тыльные стороны ладоней, запястья, словно смывала слой грязи. Потом она споласкивала руки под струей и снова их намыливала. Я могла бы так наблюдать за ней весь день. Я встала рядом с ней и постаралась так же тщательно вымыть руки. Наши глаза встретились в зеркале, и я сразу позабыла о мытье.
– Марисоль!
На виске у нее виднелось грязное пятно. На ее лице возникло мимолетное выражение изумления. Она в последний раз ополоснула руки, наклонилась над раковиной и аккуратно вымыла лицо.
– Ты запомнила мое имя, – сказала она.
– А ты что, преследуешь меня? – спросила я.
Я попыталась состроить угрожающую гримасу, но вышло не очень.
– Могу задать тебе тот же вопрос, – парировала она. – Кто тебя преследует? У тебя даже нормальной карты нет.
– Теперь есть, – возразила я.
Она улыбнулась:
– Ну молодец, молодец. Ты заслужила золотую звезду.
Не сговариваясь, мы отправились в душевую. Бросили монетки в турникет, вошли, разделись и встали под горячий душ. Наши тела разделяла тонкая ламинированная перегородка. Но от ее близости у меня закружилась голова. Мы не разговаривали. Под перегородкой ко мне от нее залетали водяные брызги, и я нагнулась, чтобы их ловить. У меня даже возникло безумное желание попить эту воду. А потом я подумала: «Ну, узнаю это ощущение. Как странно чувствовать нечто, непохожее на страх и отчаяние, и знать, что другие ощущения все еще возможны».
Я прислонилась к перегородке и представила себе, что и ее тело сделало то же самое. Рука прижалась к руке, бедро к бедру.
Стоя под душем, я довольно энергично почистила зубы, сплюнула на пол и заметила кровь в белой пене, а еще во рту возникло странное ощущение: там был то ли камешек, то ли грязь, то или обломок кости. Я в панике сунула руку в рот и провела пальцами внутри.
– Зуб! – крикнула я Марисоль. – У меня что-то с зубом!
Мы оделись и встретились перед душевыми кабинками. Марисоль, как была, босая, с мокрыми волосами, заглянула мне в рот.
– Его придется вытащить. Хочешь, я это сейчас сделаю? Я смогу его вырвать. Будет больно, но не слишком. Люблю выдирать зубы.
– Нет, – сказала я и, выдернув из диспенсера бумажную салфетку, приложила ко рту, чтобы остановить кровь.
– Это нормально, – сказала она. – Новая норма. Новорожденный забирает у матери зуб. Тебя разве никто не предупреждал?
– Никто меня ни о чем не предупреждал, – сказала я, чувствуя, как салфетка постепенно пропитывается моей кровью. – Ни одна сволочь мне ничего не сказала! – Я вдруг разозлилась.
– Смотри! – Она широко разинула рот, обнажив десны, розовые, без зубов в глубине.
Мы вышли из душевой и вошли в зал ожидания, где стояли игровые автоматы, мигая разноцветными огнями. Я подошла к одному из них, наклонилась над зеркальной поверхностью и языком нащупала шатающийся зуб.
– Я опоздаю на свой автобус, – сказала я, когда Марисоль бросила в прорезь несколько монеток и дернула за рычаг. – А может быть, он уже ушел.
– Останься со мной, – попросила она. На ее лице играли отблески желтых и красных огоньков игрового автомата, глаза зорко следили за выскакивающими в окошках картинками.
– У тебя кто-то есть? – спросила я как бы невзначай.
– О, она ушла очень скоро после нашего знакомства, – ответила Марисоль. – У нас были разные представления о жизни. Может быть, и у нас с тобой так. Но в любом случае две головы лучше, чем одна.
– Похоже на то, – согласилась я, обдумав ее слова.
– Тебе стоило бы подольше сомневаться, – усмехнулась она. – Я же могу тебя убить.
– А я могу за себя постоять.
Она вдруг сильно прижала меня лицом к стене, заломив мне за спину руку. Меня охватил не страх, а восторг, и сердце чуть не выпрыгнуло из груди.
– Ну, докажи!
Нас никто не видел. Ее тело прижималось к моей спине.
Ее рот приблизился к моей шее, на коже ощущалось ее горячее дыхание. Я не видела, есть ли у нее в руке нож. Я инстинктивно лягнула ее, высвободила руку, выхватила из кармана нож и развернулась лицом к ней.
Она раскраснелась, потерла коленку там, где я ее ударила ногой, и не спускала глаз с подрагивающего лезвия. До нас донеслись голоса людей, которые выходили из продуктовой лавки в нескольких метрах от нас. Тихо позванивали игровые автоматы.
– Ладно, – сказала она. – Будем считать, ты меня убедила.
Я тяжело дышала, мне стало жарко. Ближайший к нам игровой автомат звонко выплюнул горсть монет. Марисоль сгребла их ладонью и с явной радостью ссыпала себе в карман.
– Ну, пошли. – Она решительно зашагала к парковке и даже не обернулась посмотреть, иду ли я за ней.
14
Марисоль была лучше меня обучена науке выживания. Свою первую палатку она поставила в чистом поле на самом виду почти сразу же после того, как отправилась в путь, потом купила другую, цвета хаки, которая сливалась с листвой деревьев в лесу. Свою первую машину она утопила в озере и выплыла подальше в надежде, что за ней наблюдали и сочли, что она утонула. Вторую машину она выменяла, но как и у кого, не стала вдаваться в подробности.
– Тебе надо помнить, как ты выкручивалась раньше, – поучала она меня, когда мы ехали в ее машине. – Нам удалось обмануть систему. Но наши тела привели нас сюда. Мы сумеем выжить, ты же сама понимаешь, что мы выживем, ведь мы – живое свидетельство.
Марисоль, как и я, была сельская девчонка. Во время своего путешествия она играла роль многоопытной матери, хотя была сама очень юна и достигла пубертатного возраста, прежде чем это осознала. И если я позволяла девочкам идти на все четыре стороны и полагаться на самих себя, она старалась держать всех вместе, так они и двигались всей компанией по сельской местности. Я устыдилась того, что меня совершенно не заботило, как сложится судьба у других девочек. Я просто отпускала их восвояси. Я позволяла им попадать в беду, раз уж это им было суждено. Но ведь и со мной они поступали так же.
– У меня есть теория, – говорила она мне, – она заключается в том, что они следят за каждым нашим шагом, и им хочется узнать, как мы справляемся. Так что не забывай об этом. Тому есть масса доказательств.
Мы ехали всю ночь, горы сменились лесистой равниной. Было очень тепло. У Марисоль вся машина оказалась забита бутылками с водой: они катались под сиденьями, стукаясь друг о друга. Одну вскрытую бутылку она держала между ног, и когда я сменяла ее за рулем, она время от времени поила меня, прикладывая бутылку к моему рту. Я чувствовала близость ее рук около губ.
Время от времени мы останавливали машину и выходили пописать, широко распахивая дверцы, чтобы загородиться. Поначалу мы стеснялись друг друга, но потом перестали. Наши тела были функциональными и греховными.
– Внутри тебя сидит человек, – сказала я Марисоль, и она ответила торжественно:
– В тебе тоже.
– Мы русские матрешки, – сказала она, когда мы прекратили хохотать. – Внутри нас много разных людей. Ты никогда не задумывалась, каким будет твой ребенок?
– Мне не с чем сравнивать, – ответила я.
– Они – два незнакомца, которым предстоит с нами встретиться. Ты когда-нибудь боялась этой встречи?
– Теперь боюсь, – призналась я.
Я представила себе наших детей не как младенцев, а как двух высоких таинственных незнакомцев, направляющихся к нам по лунному пейзажу.
Когда мы остановились на парковке, Марисоль показала, что у нее лежит в багажнике. Консервы, пачки макарон и овсянки, сухое молоко и супы-концентраты, газовая плитка и запас газа в баллонах, столовые приборы в коробке. Я взяла в руки загадочную пачку без надписей.
– Это шоколад в порошке, – объяснила она. – Из армейского пайка. Высококалорийный.
Я не стала спрашивать, откуда это у нее.
Спали мы в машине, припаркованной у обочины. Марисоль сдвинула водительское сиденье назад.
– Предпочитаю спать сидя. Потому что если они подкрадутся, то не застигнут тебя врасплох.
– А ты их видела когда-нибудь? – спросила я, расстелив на заднем сиденье свой спальник.
– Иногда мне кажется, что да, – ответила она.
– Ты их боишься?
– Только иногда.
Ее дыхание замедлилось. А я не могла заснуть рядом с ней. Я вспоминала все наши прикосновения, как она дотрагивалась до меня или смотрела на меня. Я все старалась ее разгадать. Ведь ничего нельзя воспринимать как данность. Ее голова, чуть скособочившись, была прижата к подголовнику, волосы рассыпались по спинке сиденья. У меня возникло ощущение, что я оберегаю ее сон. Протянув руку, я дотронулась до кончиков ее волос и скоро уснула, свернувшись калачиком, не чувствуя холода.
15
В следующую ночь мы зашли в придорожный бар, чтобы посетить настоящий туалет и съесть настоящей еды. Марисоль заказала пару стаканов слабоалкогольного пива.
– Все нормально, – сказала она, перехватив мой тревожный взгляд. – Это отвлекающий маневр.
Она подняла стакан и залпом выпила половину, гулко глотая.
Я попивала свое пиво и, скосив глаза, невзначай изучала помещение. В этот поздний час в бар набилось полно народу. Мужчины были старше нас, они сидели, уткнувшись в свои стаканы, освещенные оранжевым светом ламп. Свет в баре был приглушенный, поэтому Марисоль и решила здесь остановиться. В конце барной стойкой сидела одинокая женщина, одетая в свободное темное платье до лодыжек, ее светлые волосы были заплетены в косу, и я подумала, что она вполне могла быть одной из нас, о чем и сообщила Марисоль, которая обернулась к ней, нахмурилась и пожала плечами.