В тот вечер мы наблюдали, как темнеет небо. В доме мы не стали зажигать свет, опасаясь привлечь чье-нибудь внимание. Спичек не было. Марисоль прикладывала палец к губам всякий раз, когда я собиралась заговорить. «Тихо! Тихо!» – предупреждала она.
Она разложила игральные карты, найденные в бардачке. Мне хотелось порасспросить ее о жизни, но я просто лежала на своем спальном мешке и зажимала рот руками, чтобы молчать. «Угадай карту», – одними губами произнесла Марисоль, кивая на карты, прежде чем их перевернуть. Я угадала две. Даму червей и бубновую тройку. Она тронула меня за волосы. Уже совсем стемнело, так что почти ничего не было видно, и мы залезли в свои спальники. В окне виднелась луна, чуть слышно дул ветер. Я долго не засыпала, вслушиваясь в ее дыхание.
Лежа с открытыми глазами, я размышляла о том, что лотерея смогла понять во мне, а что нет. Какие мои поступки на протяжении жизни фиксировались, наблюдались и комментировались; все те разы, когда я отказывалась играть с подружками, или таскала кого-то за волосы, или закапывала кукол в землю. Интересно, наблюдал ли кто-нибудь за мной, когда я разрубала червяков пополам в надежде увидеть, как они снова оживут, или когда я, сгорая от стыда, трогала себя под одеялом в деревенском доме, где прошло мое детство, еще до первых месячных, и перед моим мысленным взором проплывала, словно тени по воде, вереница странных и очень ярких образов, или когда я пошла в лес, заплакала там и стала дубасить кулаками по толстой коре, и как расцарапала себе ноги о колючие кусты, и как хлестала себя по коленкам и лодыжкам крапивой. Неужели уже тогда все было предопределено в моей жизни?
Мне бы надо было проводить время в тихих размышлениях, в здоровых занятиях. Мне следовало больше улыбаться, решительно отбросить похотливую руку мальчишки в кинотеатре, не быть той мрачной маленькой девчушкой с грязными ногтями, недоверчивой, вечно чего-то ждущей. Траектория моей жизни уже тогда вполне определилась.
Утром я измерила пульс, и оказалось, что он у меня был как у барабанщика. Ясное дело: крови в теле стало больше. Ноги двигались быстрее. У меня появился реальный повод побегать. Мне бы хорошо надеть старенькие нейлоновые шорты и устроить забег по лесу, огибая овражки и торчащие из земли корни, проверить, на что способны мои легкие в изменившемся организме. Мне бы следовало радоваться, что я могу жить новой жизнью внутри своей прежней жизни. И ждать, что скоро Р подойдет к двери с букетом желтых цветов или с корзиной яблок. А в коридоре будет стоять новенькая детская коляска. Наша жизнь обогатится новыми возможностями, соответствующими новым обстоятельствам.
Но у меня ничего этого не было – только вот это.
2
Мы рассчитывали остановиться в хижине максимум на пару ночей. Но незаметно для себя прожили там неделю, а потом еще дольше. Мы пребывали в плену апатии. Трудно было покинуть такое место. В тишине, которая наступала в лесу после прошедшего дождя, земля лежала беззвучно, под ковром бурых листьев и сосновых иголок.
Каждое утро Марисоль повторяла, что пора бы подумать об отъезде, но, когда мы уже вроде бы твердо собирались уехать, ее, как и меня, охватывала неуверенность.
– Лучше залечь на дно, – подумав, говорила она. – Что-то мне подсказывает: надо оставаться тут.
– Но что? – теребила я ее. – Что тебе подсказывает?
Но меня не тянуло уезжать. Мне хотелось остаться тут навсегда, в нынешнем своем состоянии недоматеринства. В состоянии возможности, а не реальности.
Как-то мне приснилось, что меня стошнило четырьмя предметами, завернутыми в жемчужную оболочку, причем все эти предметы извивались. В каждой пряталось ощетинившееся шипами существо, которое, прорвав оболочку, выбралось наружу. Существа были темно-лиловые, похожие на жуков.
Я смотрела, как они скрылись в траве, зарылись в землю. Я не сразу поняла, что это был всего лишь сон, а не реальное происшествие. Я ощущала этих существ у себя в глотке, я почти чувствовала их вкус. Меня это даже не удивило. Теперь мое тело не могло учудить ничего такого, что бы меня удивило.
– Одно из них символизирует тебя, – объяснила Марисоль, когда я рассказала ей свой сон. – Одно символизирует меня. А другие два символизируют наших детей.
Она отвернулась от меня. Налила воды в дымчатый стакан, который мы нашли под раковиной. Каждое ее движение меня словно било током. Но мне не было неприятно.
– Очень может быть, – согласилась я.
Я была готова бухнуться на землю и исцеловать ей ноги, каждый пальчик. Она раскраснелась, но оставалась невозмутимой. Словно всю жизнь тут прожила. Она пила, и при каждом глотке ее горло двигалось.
– Давай-ка измерим друг дружку, – предложила она, поставив пустой стакан. – Будем отслеживать, с какой скоростью растут наши младенцы.
Измерять было нечем: ни рулетки, ни линейки, поэтому мы воспользовались пальцами – обычной материнской единицей длины. Мы измерили свои вздутые животы.
– У меня тридцать семь пальцев в окружности, – сказала я.
– Тридцать девять. У меня больше. Я еще больше вырасту и стану как гора.
Она вытянула руки вперед, и я подумала, что наши тела сроднились. Я вообразила себе, как они отзываются на сигналы китов или летучих мышей.
На другой день мы лежали в длинной траве, там, где выросший вокруг хижины дикий сад сливался с лесом.
– Здесь хоть можно свободно дышать, – сказала Марисоль. – Это уже что-то. Когда в последний раз мы по-настоящему дышали? А когда в последний раз мы забывали о внешних обстоятельствах?
И мы забыли о внешних обстоятельствах. Мы углубились в лес, беседуя на ходу без опаски, и нам было легко произносить слова вслух.
– Меня зовут Калла. И я рожу ребенка. Скоро. Меня зовут Калла, и это мой ребенок.
– Меня зовут Марисоль. Я хочу привнести что-то новое в этот мир. Что-то настоящее.
– Меня зовут Калла, и я хочу быть матерью, потому что… Потому что.
Я взглянула на небо, на листву, пытаясь найти вескую причину для своего желания. Мне было трудно понять, почему я решилась на это. Мне нужно было со всего разбега наткнуться на стену, даже если при этом я рисковала разбиться вдребезги.
– Потому что, как мне казалось, все говорило за то, что это правильно. Каждая клеточка моего тела, – произнесла я. Ну вот, наконец попыталась это сформулировать.
– Молодец, – одобрила Марисоль. – Родить ребенка – это и самое рациональное, и самое иррациональное решение из всех возможных в нашем мире. В этом чертовски ужасном и прекрасном мире, который я не перестаю любить, хотя я много об этом думала, и оценила и просчитала все возможные варианты жизни.
Она остановилась и ткнула ногой в ствол дерева.
– Хотелось бы знать об этом больше, – сказала я.
– И что, это изменило бы твое решение?
Я подумала о своем темном ощущении.
– Нет, не думаю.
– Меня зовут Марисоль, и я знала, что буду хорошей матерью. Я это всегда знала. И считала, что заслуживаю своего шанса в жизни.
– Меня зовут Калла, и я хотела сделать свой выбор.
Каким же это могло показаться абсурдом, даже несколько лет назад, – думать о себе как о матери. У меня тогда были слабенькие руки, как лапы мертвого цыпленка, и пустое сердце. Я постоянно уставала. Я не меняла постельное белье. Я ела так, как будто за мной кто-то наблюдал: тайком, стоя над раковиной.
– Когда думаешь о себе вот так, твои мысли становятся самосбывающимся пророчеством, – заметила Марисоль, когда я постаралась ей объяснить свои мысли. – Но это не значит, что ты этого не заслуживаешь.
Она шла по залитой солнцем лужайке медленно, лениво. Вернувшись в хижину, мы вошли в ванную, разделись догола и стали изучать свои тела на предмет клещей. Я нашла одного у нее под коленом и, вытащив его пинцетом, раздавила большим пальцем прямо у нее на коже. От него осталось кровавое пятнышко. Мне захотелось прильнуть горячей щекой к ее бедру, закрыть глаза и замереть так на несколько секунд, что и я сделала.
О, наши тела все еще понуждали нас делать разные вещи: в желании оставалась еще некая надежда. Я знала, что печаль скопилась во мне, точно вода, загнанная под землю. Я знала, что уже не буду той же, что прежде, что бы со мной ни случилось. Но я все же была жива. Во мне все еще бежала кровь. Я была словно с содранной кожей, один на один с миром, с его кошмаром, но и с его красотой. Впусти его в себя, думала я как раз перед тем, как Марисоль рывком подняла меня и впервые поцеловала в губы. Впусти мир в себя.
3
А вскоре появилась другая женщина, как будто мы ее позвали. Лайла. Мы услышали треск ломающихся веток и выбежали на шум со своими пистолетами. Она упала на колени. У нее был отсутствующий взгляд.
– Покажи свой билет! – закричали мы, направив на нее стволы. Она раскрыла медальон, и мы увидели синий билет. Мы задрали ей свитер и заметили, что ее живот заметно округлился. Она уткнулась лицом в землю и горько зарыдала.
– Мы не будем тебя нести, – заявили мы. – Вставай и иди за нами.
Мы взяли ее под руки и помогли добрести до хижины.
– Красивое у тебя имя, – сказала Марисоль, благополучно уложив ее в хижине.
Она залпом выпила горячий шоколад, который мы ей сделали. Мы гладили ее по редким волосам.
– Да все нормально, все нормально, – успокаивали мы свою незваную гостью. Мы помогли ей забраться в желтую ванну и, нагрев для нее воды на газовой горелке, деловито ее намылили: Марисоль встала спереди, я – сзади. Лайла ежилась от холода, закрывалась руками.
– Подними руки вверх, тянись к потолку, – уговаривали мы ее.
Мы с превеликой осторожностью смыли пену с ее подмышек и шеи.
Живот у Лайлы оказался меньше, чем у нас: тридцать пять пальцев. Она пыталась его измерять, но не была уверена, насколько точно у нее получалось. Мы показали ей, как это делать при помощи пальцев и как записывать результаты в блокнотик.
– Но ведь у нас руки разного размера, – возразила она.