Но мне было совсем неинтересно слушать про ее путешествие, она это поняла и умолкла, позволив нам поскорее закончить омовение.
Потом мы вчетвером сидели в сумраке большой комнаты. Наши прежние жизни представлялись далекими-далекими. А город казался придуманным, как в кино, местом, где я никогда не бывала. Мне даже подумалось, что я вообще всю жизнь прожила в дикой природе и что моя жизнь в городе была чем-то вроде галлюцинации, порожденной неким паразитом мозга, а на самом деле я все время жила здесь.
На рассвете мы с Марисоль пошли гулять по холодной росе, пока остальные еще спали. Мы сидели на траве и целовались. В листве пели птички, юркие и непуганые. Марисоль прицелилась в одну из пистолета, но не выстрелила.
– А когда мы доберемся до границы? – спросила я.
– Скоро, – ответила она. – Но не сегодня.
– Может, я одна пойду? – подумала я вслух, но даже мне самой мои слова не показались убедительными.
– Ну уж нет! Перестань! Ты не можешь бросить меня одну с ними. – Она опрокинула меня в траву и прижала мою голову к своему выпуклому животу. Я слышала биение ее сердца или сердца малыша, а может быть, и обоих сразу.
– Если уж эти две женщины нас нашли, то и эмиссары смогут, – заметила я, вслушиваясь в звуки ее тела, которые действовали на меня убаюкивающе.
– Доверься мне, – произнесла она. – Снова.
Когда мы вернулись к хижине, Тереза оценивающе взглянула на нас и попросила дать ей немного наших волос.
– Много не надо, только несколько прядок, – сказала она. Ее влажные и голубые, как у ребенка, глаза блестели. Когда мы спросили, зачем ей наши волосы, она ответила, что это нужно для ритуала. Придерживая свои животы, мы вышли на лужайку и стали смотреть, как она это делает. Закрыв глаза, она медленно обошла хижину три раза, двигаясь на ощупь. Она зажгла спичку и поднесла пламя к пряди волос, волосы вспыхнули и тут же бесследно сгорели, оставив облачко дыма. Она открыла глаза и поглядела на нас.
– Ну вот и все, – сказала она.
Это смахивало на сатанинский обряд.
– Где ты такому научилась? – спросили мы ее.
– Сама придумала.
– Надеюсь, ты нас не прокляла, – заметила Лайла.
Она сидела в углу, скрестив тощие ноги, точно медитировала, и ножом вырезала фигурки из куска дерева. У босоногой Лайлы подошвы были грязные-прегрязные. Она разбрасывала фигурки по полу, и я потом их рассмотрела: это были крошечные рыбки разной формы.
– Ну конечно, нет, – явно занервничав, ответила Тереза.
– Мы все можем придумать свою магию, – заметила Марисоль.
В тот вечер женщины поцапались из-за еды. Тереза без спроса взяла себе побольше риса с консервированными помидорами, хотя мы всегда по-честному делили всю еду на равные порции, и мы были живым доказательством того, как честность может стать проверкой на вшивость. Лайла выхватила кастрюльку из рук Терезы и швырнула ее на пол, а Тереза расплакалась.
– А где отцы ваших детей? – поинтересовалась Тереза, когда в хижине снова воцарился мир.
– Мой ушел, – коротко произнесла Марисоль.
– Мой вообще не появлялся, – сказала я. – Он даже отказался поговорить со мной по телефону.
– А я своего не знаю, – призналась Лайла, пожав плечами. – Я никогда не стремилась к долговременным отношениям. Если вы понимаете, о чем я. Даже точно не знаю, кто он.
– Не нам судить, разумеется, – заметила Марисоль.
– А мой приедет ко мне, когда я пересеку границу, – сказала Тереза. – У нас будет новая жизнь. Он сказал, что мне нужно идти туда, быть смелой, и он меня там найдет.
Она казалась умиротворенной. Марисоль как ни в чем не бывало прижалась ко мне. Я увидела, как брови Лайлы удивленно взлетели вверх, но никто и слова не сказал.
Тереза вынесла пилку для ногтей, сделанную из дымчатого стекла, и бутылочку розового лака. Она сделала нам всем маникюр, но не педикюр.
– Я терпеть не могу ноги, – пояснила она. – Меня от них тошнит.
Вспомнив мужчину в своем последнем отеле, я мысленно с ней согласилась. Я подула на свои ногти, а потом на ногти Марисоль, чтобы лак на них побыстрее высох.
– Тебе это все не напоминает первые дни в городе? – спросила у меня вечером Марисоль, когда мы лежали, прижавшись друг к другу. В распахнутом окне виднелось беззвездное небо, и вокруг было так темно, как будто мы находились под водой. Было так странно думать, что под одной крышей собрались сразу четыре беременные.
– Я бы с удовольствием забыла про город навсегда, – призналась я.
Помню, первая зима в городе была как тарелка еды, поставленная перед тобой на стол. «Кем ты хочешь стать в жизни?» – спросили меня. Я сдала все нужные экзамены в большом помещении с кремовыми стенами и дымчатыми окнами, где было жарко от солнца, а сзади на скамейках сидели несколько девчонок моего возраста, дожидаясь своей очереди. То, что мы прибыли в город живые и невредимые, уже многое говорило о нас. Учителя, раздавшие нам листки с заданиями, держались с нами учтиво и, останавливаясь возле деревянных столов, на которых были вырезаны разные имена, проводили по ним руками. В заданиях были вопросы по математике и естествознанию, а еще по философии, и теоремы были куда сложнее, чем те, что я решала в школе. Я старалась изо всех сил и в конце концов получила на руки список вариантов будущих профессий. Это было своего рода подведение итогов. Лотерея, последовавшее за ней путешествие и восстановительный период были только мертвой зоной, заминкой, дурным сном. Коротким препятствием, которое пришлось преодолеть перед настоящим началом жизни, той, которой ты достойна, которая по праву твоя.
Я тогда спала в здании, где размещались другие девчонки-синебилетницы, как и я, восстанавливавшиеся после путешествия. Стены спальни были выкрашены желтой краской, которая считалась полезной для физического и душевного здоровья. После обеда нам дозволялось лежать там и отдыхать. Над кроватью я вешала изображения цветов, которые вырезала ножничками из журнала, особенно тщательно обрезая края, а еще над нашими кроватями были натянуты противомоскитные сетки. В комнате царила атмосфера пронзительной радости. Радости оттого, что нам удалось совершить это долгое путешествие и что перед нами открылась целая жизнь.
Но больше мне в этой комнате не оказаться. Марисоль свернулась калачиком около меня. Она положила руку мне на шею. Не знаю, как она догадалась, что мне это нравится. И потом, когда поцеловала меня в лоб, я сильно возбудилась, и мне стало стыдно.
8
– Теперь, когда ребенок начал шевелиться, надо дать ему имя, – посоветовали мне остальные, когда я проснулась следующим утром. Все уже позавтракали и, похоже, обсуждали меня. – Ты же не можешь называть его просто малыш.
– Мы поможем тебе выбрать имя! – с энтузиазмом предложила Тереза. Она ходила за нами с Марисоль, как собачонка. Мне трудно было относиться к ней с симпатией, хотя я понимала, что с моей стороны это гадко.
В тот день я просидела в саду со своим списком имен, отгоняя мух от лица. Мне казалось, что это слишком серьезное решение, чтобы доверить его кому-либо, кроме себя самой, и вот я сидела и выбирала.
– Я выбрала, но не хочу никому говорить, – сообщила я, вернувшись в хижину. – Во всяком случае, пока не рожу.
Они только плечами пожали, но не стали приставать. Мне было приятно сознавать, что у меня есть только мой секрет, в котором не было ничего постыдного или опасного. Маленький согретый солнышком камушек внутри моего живота.
– Я – твоя мама, – сообщила я младенцу, оставшись одна, но, услышав эти слова, подумала, что прозвучали они напыщенно. Но ведь кто-то же будет меня так называть. «Мама», – повторила я и зарделась от стыда.
Вспоминая, что надо измерить животы, мы снимали мерки и записывали результаты в блокнотики. В большой комнате поставили палатку, чтобы там можно было уединяться, – это был приватный уголок в замкнутом пространстве хижины. Ночью я спала на голом матрасе, прижавшись подбородком к голове Марисоль и вдыхая запах ее волос.
9
– Нам пора пополнить запасы еды, – объявила Марисоль как-то утром. – Надо найти супермаркет. Но это может занять немало времени.
– Не хочу, чтобы ты уезжала, – призналась я, оставшись с ней наедине. – Это небезопасно. Отправь кого-то из них.
Я уже начала лелеять мечту остаться жить в лесу навсегда. Воспитывать детей, обучая их охотиться на кроликов, собирать ягоды, иногда находить плитки шоколада. Я гадала, на кого будет похож мой ребенок и станем ли мы с Марисоль воспитывать наших малышей как общих детей, превратим ли мы хижину в красивый дом, изменим ли окружающий пейзаж под свои нужды. Меня смущала моя сентиментальность. А кто сказал, что ей захочется жить вместе со мной?
– Мы все недоедаем, – продолжала Марисоль. – А нам надо заботиться о своем здоровье. В багажнике осталось всего несколько банок консервов. – Она тронула меня за щеку. – Не волнуйся, – и поцеловала меня в краешек рта.
Мы стали тянуть травинки, чтобы определить, кому остаться в хижине. Мы с Терезой вытянули самые длинные. И махнули двум другим: мол, вы идите.
Марисоль и Лайла отсутствовали целый день. Тереза сидела на полу с закрытыми глазами и медитировала. Стемнело, а они еще не вернулись, начался ливень с сильным ветром, и тут оказалось, что в крыше хижины есть прорехи. Мы собрали все емкости, какие смогли найти, чтобы собирать в них воду: пустые кастрюли и тазики, но они не помогали. Тереза двигалась как сомнамбула, мое терпение лопнуло, и я наорала на нее. Мне никогда не нравилась моя раздражительность. Хотя вроде бы я не отличалась жестокосердием. Я попросила у Терезы прощения, но она насупилась, забилась в палатку, нашу зону безопасности, и когда выползла оттуда, мне показалось, что она там плакала. Крыша бы ни за что не протекла, будь в хижине Марисоль, уверяла я себя. Она бы отвела дождь, разогнала бы тучи. Весь вечер я представляла себе ее красивое лицо. Меня лихорадило, я ощущала нервозность. А утром повсюду было мокро, муравьи группами ползали по земле, и нам пришлось отгонять их обувью. На лужайке собрался хор зверей, но не было Марисоль, которая их подкармливала или просто за ними наблюдала, и они скоро разбежались.