– То есть я самого начала могла быть белобилетницей!
– Но, вероятно, тебя и такая судьба не удовлетворила бы, потому что ты всегда жаждала большего.
С этим я не могла поспорить. У меня не было желания пытаться с ним спорить.
И вместо того чтобы оспорить его слова, я спросила:
– И что теперь со мной сделают? Что теперь меня ждет?
Он улыбнулся. Но я вдруг заметила, что у него усталый вид.
– Все кончено, Калла, – проговорил он. – Они ничего не станут предпринимать. Можешь успокоиться.
– Я не понимаю.
– Ты разве забыла, каково это – замерзнуть в пути, всегда быть в одиночестве, в опасности? – продолжал он. – Не кажется ли тебе, что ты уже достаточно наказана? Но это и хорошо. Тебя отправят в другой город, опять дадут шанс устроить свою жизнь. Постарайся на этот раз не упустить его.
Я подумала о долгих неделях в бегах. Я была уверена, что мы с Новой сумели бы это выдержать, и нас впереди ждала жизнь, которой мы желали. Месяцы тихой жизни в лесной хижине, утопающей в зелени, с моей дочуркой, живой и здоровой, растущей внутри меня день за днем. Мое наказание. Равнодушное лицо доктора А маячило передо мной. Неужели он не понимал, что это, как он выразился, наказание было лучшим, настоящим периодом моей жизни. Очень возможно, что я не лучший кандидат на то, чтобы быть матерью, но я же услышала зов своего тела, и я выбрала для себя бремя материнства. Я выбрала свободу, хотя кому-то она могла бы показаться совсем не свободой, а чем-то прямо противоположным.
Доктор А выпустил мои руки и чуть придвинул стул ко мне.
– Мне всегда нравилось с тобой беседовать, – сказал он. – Очень жаль, что так все получилось. Мне казалось, в тебе есть потенциал. Иногда я даже писал о тебе восторженные заметки.
Его слова показались мне настолько смешными, что я засмеялась, но смех опять обернулся слезами. Мне захотелось лечь на пол. Я была как выжатый лимон.
– Если у тебя есть какие-то последние просьбы, скажи, пока мы тут. – Он сделал многозначительную паузу. – Ты даже не поинтересовалась судьбой той, с кем ты была.
– Марисоль. – У меня пересохло во рту, ее имя прозвучало как незнакомое. Заболели глаза. Мне не хотелось знать, откуда им стало про нее известно.
– Она же врач, как ты знаешь, – пояснил доктор А. – Или была врачом. Между прочим, занимала серьезную должность. И она заключила с нами сделку. – Он выжидательно посмотрел на меня.
– Какую сделку? – не удержалась я. Мне было неприятно задавать ему вопросы, вытягивать информацию. А вдруг она убедила их оставить ее в покое?
– Я знаю, тебе будет трудно это услышать…
– Нет, – солгала я машинально. Он удивленно поднял брови.
– Отлично. Она очень хорошо работала, прежде чем забеременела, и разумно решила продолжать работать. Она находила женщин-беглянок и сдавала их нам, завоевывала их доверие и приводила в места, где мы их брали. Она отлично справлялась с этим заданием, да мы в ней и не сомневались. Это была ее временная работа, на несколько месяцев. А взамен ей было разрешено оставить ребенка и свободно покинуть с ним страну.
Я вспомнила светловолосую женщину, с которой впервые ее увидела: как они сидели, склонив головы, и вырабатывали какой-то план. А потом подумала, как Марисоль отвезла ее в какое-то укромное место, где их дожидались эмиссары, и как потом она поехала дальше, уже в новой машине, оставив ту женщину на произвол судьбы.
– Она заманила меня в западню, – сказала я.
– Она чуть не сорвала задание, – заметил он. – Она надолго пропала с радаров после того, как встретила тебя. Мы даже думали, что она совершила какую-то глупость. Хотя это было не в ее стиле. Но в конце концов она к нам вернулась, как мы и предполагали. Потому что прежде всего она беспокоилась о благополучии своего ребенка.
Он дотянулся до моих рук и снова сжал их, сильнее, чем прежде, – так что у меня кости хрустнули.
– В конечном счете ты только облегчила ей задачу предать тебя, – продолжал он. – Это было всегда тебе свойственно. Такой уж ты человек. Даже без всякого билета это в тебе проявилось с самого начала.
Как же неприятно было ощущать, что мои руки зажаты в его ладонях. Уж лучше бы он меня за шею схватил. И оставил бы там созвездие синяков, голубые полумесяцы отметин от ногтей. Его доброта была хуже бессердечия. В его взгляде читалось искреннее сочувствие. Может быть, он мог даже заплакать. Я не сводила с него глаз. Он выпустил мои руки. Он не заплакал.
2
Эмиссар отвела меня в комнату с кроватью. Это была низенькая блондинка, которая постоянно жевала жвачку, когда ей казалось, что я на нее не смотрю. Я представила себе, как нападаю на нее, хватаю ее пистолет и бью рукояткой по лицу. Но из моих грудей сочилось молоко, кожа на них была туго натянута, как на барабане, и они ныли. Мне пришлось зайти в туалет, там я стала массировать набухшие груди и с ужасом смотрела, как молоко вытекает из них в унитаз, но зато мне удалось немного снять болезненное напряжение. Потом я села на кровать, зажгла лампу и стала чего-то ждать. Я досчитала до ста, потом до тысячи, потом стала считать в обратном порядке, пытаясь выгнать все мысли из головы, чтобы слышать только монотонный шум пустоты, но ничего не получилось.
Я знала: должно быть некое утешение в том, чтобы наконец-то узнать, что во мне нет никакого изъяна – ни явного, ни кем-то обнаруженного, как мне внушали всю мою жизнь, но утешение было абстрактным, холодным, недосягаемым.
Я просидела в этой комнате уже довольно долго, как вдруг в дверь постучали. Я жадно прильнула к глазку, но за дверью была не Нова. Марисоль. Она смотрела не на меня, а в пол, потом скользнула взглядом по коридору. Я отступила от двери, едва сдерживая тошноту, и она вошла. На ней был врачебный белый халат. Она выглядела в точности, как я ее себе представляла: волосы гладко зачесаны назад и собраны на затылке. Она не держала на руках ребенка, ни моего, ни своего. Она принесла поднос с накрытой фольгой тарелкой, двумя стаканами воды, пачкой сигарет.
– Приветик! – сказала она.
– Ты знаешь, где она? – почти выкрикнула я.
– И я рада тебя видеть, – отозвалась она и залпом выпила воду из стакана. Я отмахнулась, когда она предложила мне другой.
– Скажи! – потребовала я.
Она присела на край кровати, скрестив лодыжки. Больше в комнате сесть было некуда. Она держалась спокойно, хотя и несколько скованно. Поднос поставила на пол.
– Не возражаешь, если я закурю? – спросила Марисоль.
– Возражаю!
Но тем не менее Марисоль закурила. Я внимательно за ней наблюдала, пытаясь распознать в ней проявления материнской натуры. Она казалась отстраненной, чужой, хотя я знала, что когда-то трогала ее, заботилась о ней. Мне захотелось стиснуть руками ее шею и давить, пока она не ответит на все мои вопросы. Эхо любви и гнева набежало волной и растаяло.
– Где мой ребенок? – снова спросила я. – А где твой?
Она выпустила струйку дыма, склонив голову набок.
– Спит, – ответила она. – В другой комнате.
Она сняла с тарелки фольгу, под которой оказались сэндвичи на ломтиках хлеба без корки, и, смяв фольгу, затушила в ней окурок.
– Хочешь? – спросила она, протянув мне тарелку с сэндвичами.
– Да что с тобой такое, черт побери? – воскликнула я.
– Проголодалась. Ты же знаешь, что это такое, я уверена, ты знаешь. Ты самая голодная женщина, какую я знаю.
Она поставила тарелку на место. Сама не взяла сэндвич.
– Марисоль! Что ты тут делаешь?
– Ты хочешь увидеть свою малышку, да? – спросила она. – Пойдем со мной. Я тебе помогу.
Мы пошли по коридору. Кроме нас там никого не было. Марисоль, похоже, чувствовала себя в этом здании как дома. Она двигалась уверенно, изящно. Во мне клокотала ненависть к ней. Она остановилась у большой деревянной двери, вытащила из кармана ключ, вставила в замок и повернула.
Комната была выкрашена в желтый цвет, как стены в моей первой придорожной гостинице, куда я попала много лет назад. На окнах висели муслиновые занавесочки, под такими же муслиновыми пологами стояли колыбельки у дальней стены. Колыбелек было пять. Но только в одной лежал младенец. Я сразу узнала ее, даже завернутую в незнакомую белую пеленку. Она была спелената довольно туго, но ручки оставались свободными. Я взяла ее, а Марисоль осталась сзади, дав мне возможность побыть наедине с дочуркой.
– У няни перерыв, – пояснила она, глядя в стену.
Я ощущала, какая Нова теплая и ароматная, словно батон свежевыпеченного хлеба. Мой мозг получил изрядную порцию дофамина, который меня убаюкал, унял мой гнев. Краем глаза я заметила, как Марисоль нерешительно двинулась, сначала шагнув к нам, а потом оглянувшись на дверь.
– А где твой ребенок? – снова спросила я.
– Не здесь, как видишь, – улыбнулась Марисоль. – Давай присядем на минутку.
– Что? Ну, нет! Нам надо ее отсюда вынести, пока никто не пришел.
Марисоль покачала головой:
– Это небезопасно. Надо подождать.
Мы сели на пол между колыбельками. Единственным источником света в комнате был включенный в розетку ночник в форме кролика, испускавший золотистый свет. Нова распласталась на моей груди как лягушечка. Ритм моего дыхания, похоже, действовал на нее успокаивающе.
– Ты помнишь, как мы в первый раз встретились? – спросила Марисоль.
– Да. Я тебя боялась.
– Лучше бы мы вообще не встречались.
Я вообразила себе другое путешествие, в одиночку, и это путешествие закончилось раньше, чем у меня появился шанс увидеть Нову. Оно закончилось на обочине дороги или в отеле, где мужчина меня ударил, или в ванне, где я заснула, или в машине, остановленной представителями власти. Но потом мне представилось еще одно путешествие, благополучно завершившееся, и я снова была девочка с расцарапанными коленками, отчаянная, форменное исчадие тьмы. Где я ползла по грязи, плыла и подворовывала, мучительно прокладывая себе путь к свободе.
– Я тоже тебя боялась, – призналась она. – Я всех боялась.