– Вскоре вы всё узнаете. А пока могу только сказать, что мотивы у него были, и очень веские.
Он встал из-за стола и направился к лестнице. Вдогонку услышал голос Лены:
– Вадим Сергеевич, передайте этому парню, что я хочу нанять для него самого лучшего адвоката, в благодарность, так сказать!
– Света… то есть, Аня, уехала?
– Да, я думаю, она уже в городе.
– Спасибо, Вадим Сергеевич! – Валентин помолчал, затем добавил, – Я всё рассказал вам, поэтому вы знаете: несмотря на то, что Света мне помогала, она здесь не причём. Я не хотел брать её с собой, но она настояла, уговорила мать остаться на это время с Алёшкой. Без неё я бы не управился: она дала мне знать, когда этот тип остался один, да и держать под рукой длинный пистолет с глушителем на вешалке, в рукаве своей дублёнки, засунутом в карман, тоже она придумала. У неё действительно – характер. Кроме того, она очень любила свою старшую сестру Аню и племянницу, моих девочек; даже назвалась здесь её именем…
– Валентин, а что это за история с сектой?
– А, это… Когда я искал пути, по которым можно было приблизиться к окружению этого… ну, убитого, я нашёл в сети историю его приятеля, действительно связавшегося с сектантами и подумал, что он теперь умер для мира, и я могу как бы занять его место. Они с ним виделись давно и нечасто, всё же параллельный поток, кроме того, я в сети выкладывал фотки, немного откорректированные фотошопом, вроде приучал к своей внешности. Так и вышло, никто ничего не заподозрил!
– Да, ловко… В общем, полиция будет здесь сегодня-завтра. Я думаю, что мы с капитаном Аникеевым найдём для следствия смягчающие обстоятельства. Во всяком случае, отягчающих обстоятельств он искать не будет. Кроме того, Лена косвенно подтверждает, что её муж мог возить с собой пистолет с глушителем.
– Как же так, ведь это у меня…
– Запомни, сынок, – голос генерала звучал жёстко, – никакого пистолета ты не привозил и в рукаве дублёнки не держал. Его возил с собой потерпевший, Игорь, это был его пистолет. Ну, и оставил по халатности, кажется, в сумке в прихожей, а ты заметил и… в общем, я чуть позже расскажу подробнее, что говорить. К тебе особо придираться не будут – им главное, что преступление раскрыто по горячим следам, а там уже всё не так важно.
– Но зачем? Зачем вы это делаете для меня?
– Ради твоего сына. Ради Светы. И ради справедливости, которую закон иногда не хочет понимать. Надеюсь, что много тебе не дадут, Света в это время позаботится о твоём сыне, а я буду ей помогать. Кроме того, Лена хочет нанять для тебя хорошего адвоката, я ей подскажу, кого.
– Спасибо, вам Вадим Сергеевич! – снова прошептал Валентин.
Генерал только махнул рукой и вышел из комнаты. Ну, не говорить же ему, что любое следствие, проведённое по всем правилам, с допросами и очными ставками, легко установит то, о чём генерал давно догадался: Аня (вернее, Света), следившая за Игорем, вместо того, чтобы подать Валентину сигнал, сама схватила пистолет, бросилась на веранду и выстрелила в убийцу дорогих ей людей. Что подоспевший парень вытолкнул её в прихожую, вжал в угол возле вешалки, вырвал пистолет, бросил на пол, а сам рванулся к лестнице на второй этаж.
Дублёнка со следами пистолета в рукаве, уехала вместе с девушкой. И теперь вся надежда на капитана Аникеева. А генерал почему-то был уверен, что он его не подведёт.
Война и макароны
…– Да, так вот, про шинели. В сорок первом, осенью, ещё ничего не понятно было. Немец пёр, а мы отступали, огрызались, иногда в контратаки ходили. Ну и вот, пришли холода и выдали нам новенькие шинели. А бойцы-то у нас в основном деревенские да колхозные, для них тогда новая шинель была, как сейчас шуба соболья. Уж так они ими гордились, любовались, берегли.
Раз как-то по болоту, по камышам идти пришлось, переходили на другую позицию. Так шли осторожно, шинели подвернули, чтоб не пачкать. И тут немцы нас засекли, давай из пулемёта строчить. Пока пристрелялись, пару секунд у наших было, чтоб залечь, и командир не растерялся, сразу скомандовал: «Ложись!» И сам первый, в болотную жижу – бух! И мы за ним в болото – те, кто шинели получить не успел, да те, кто не ценил их особо… А все остальные не легли: кто присел, кто нагнулся. Ну не могли они такую богатую вещь, как новая шинель в болоте запачкать! Не могли! Так почти вся рота там в камышах и осталась, в новеньких-то шинелях…
– Дед, а макароны как же? Ты ж про макароны обещал!
Дед мой был военным шофёром, прошёл всю войну, имел четыре ранения и кучу наград – орденов и медалей, которые надевал только на День Победы, да на торжественные мероприятия, куда его приглашали: и в школу, где я учился, и в другие школы. Я очень гордился своим доблестным дедом, и вместе со всеми слушал его рассказы о войне, об атаках, боях, наступлениях… Это были хорошие, правдивые, героические истории – хоть сейчас в книжку.
Но когда я вырос и стал настоящим писателем, то не захотел включать в свои книги эти рассказы, таких историй хватало в других книгах и журналах, они походили друг на друга и, как говорится, трогали ум, не задевая сердце. И я стал писать рассказы по другим историям, которые дед рассказывал дома, в памятные дни, приняв «сто грамм наркомовских». Он сидел в простой рубашке с открытым воротом, его шрам на груди наливался краснотой, седая голова покачивалась в такт рассказу.
Дед снова наливал свои «наркомовские», всё больше краснел, но рассказывал чётко и ясно, иногда повторяя свои сюжеты, но никогда не путаясь в деталях и не привирая. Потом приходила бабушка Катя и уводила деда спать – только её, свою жену, боевой своенравный дед слушался беспрекословно.
А я шёл к себе и долго ещё переживал удивительные фронтовые истории своего любимого деда Андрея, который давно уже лежит на старом городском кладбище, рядом со своей верной Катюшей.
– А макароны… То уже позже было, в сорок втором, – дед выпивал очередную стопочку, закусывал чёрным хлебом, и неспешно продолжал свой рассказ.
– Тогда другое время настало. Перелом, не перелом, но некоторые города и посёлки уже начали освобождать. Ну вот, заканчивалось лето, наши выбили немцев из нескольких сёл, наступило на фронте затишье. А у нас беда: повара убило шальным осколком. Пока нового прислали, да пока он хозяйство принимал… В общем, на третий день только и получили горячую пищу.
А повар-то этот, чтоб долго не морочиться, наварил макарон целый казан, да салом заправил – ешь, не хочу! Я до этого два дня толком не ел, горячего не было, так, сухпаёк намял, да водой запил, всё ласточку свою ремонтировал, двигатель там, то да сё, в порядок приводил, в общем.
Ну, отладил, вымылся, почистился. А тут и макароны подоспели, новый повар разъезжает на телеге, да всем накладывает. И не просто пайку, а сколько хочешь, от пуза. Ну, я и оприходовал, чтоб не соврать, три котелка, чаем горячим запил, и мечтаю себе завалиться на пару часиков в тенёк – поспать.
Да не успел спрятаться, вестовой прибегает, так и так, к командиру, срочно! Ну всё, думаю, пропал сладкий послеобеденный сон! И точно, всё как есть угадал. Отправляйся, говорит, срочно в деревню Михайловку, там у нашего лейтенанта семья – родители, да жена с сыном. Только вчера немцев оттуда выбили, мы завтра дальше пойдём, а у него такая возможность есть с семьёй повидаться.
Ну и дальше уже лейтенанту, как старшему:
– Захватишь с собой ещё старшину Сойкина, пока там будешь со своими миловаться, он с шофёром на склад заедет, возьмёт кой-какого довольствия. Потом за тобой в деревню, и чтоб к 22.00 были в расположении части!
В общем, поехали мы. Лейтенант со мной в кабине, старшина в кузове. Ехать недолго, скоро и прибыли. Деревня небольшая, почти все дома целые – не успели немцы пожечь, не до того было, наши туда не заходили даже, те сами драпанули, как поняли, что дело швах. И полицаи за ними.
Мы к хате подъехали, наш лейтенант выскочил, а ему навстречу жена, да родители. И малец рядом орёт, признавать не хочет – он же батю никогда раньше не видал.
Тут мне старшина тихонько так и говорит:
– Давай, товарищ красноармеец, пока тут суд да дело, на склад смотаемся, им не до нас сейчас, а через пару часов вернёмся!
Так бы мы и сделали, но не дали нам никуда уехать, потащили за стол. Оказывается, немцев в деревне мало было, взвод – человек десять, да трое полицаев. Не зверствовали, побаивались – лес-то рядом, и кто там в лесу этом, поди знай. А местные там припасы прятали – муку, зерно, пару коров, немного свиней да кур.
Немцы в лес не совались, полицаи – тем более. Ну и сохранили провиант да живность, и решили своих как положено встречать, даже кабанчика вчера забили. Так что стол нам накрыли по высшему разряду: и яйца, и сало, и творог, и молоко. Соседи тащат, кто что может – как же, наши бойцы, родные, освободители!
А я смотрю на это всё, и чуть не плачу: у меня же полная утроба макарон этих, будь они неладны! Подумать только, ещё пару часов назад я ничего аппетитнее не предполагал, уплетал за милую душу, а тут вот они вкусности, на столе предо мной, только бери, да ешь! А я не могу! Чуть не плачу от такой несправедливости, а не могу! Ну что нам стоило на склад уехать, там часа бы три прошло, успели те макароны перевариться – ну, и в сортир потом сходить, делов-то. И тогда, пожалуйте к столу!
Да и перед хозяевами как неловко! Они же от всей души всё это выставили, хлопочут, вокруг нас такие девушки вьются, да с лаской, с улыбками. Старшина, гляжу, творог наворачивает, да хлеб с салом, а там уже и мясо жареное несут, а я сижу, как дурак, глаза выпучил, не знаю, что делать.
И тут слышу какие-то нехорошие звуки: шум мотора, крики, топот. Переглянулись со старшиной, вымахнули из-за стола, и бегом к выходу. Да так и не успели на улицу выскочить: дверь распахнулась, и в хату полезли немцы. Сбили с ног, отобрали оружие.