— И куда теперь?
— Переждем цунами. Потом — как можно дальше, пока что — на аэродром. Служащие фронта через час получат уведомление по громкой, а транспорты адмирала… Ах да, бывшего адмирала Фуюцки стоят во всех портах.
— Да, агенты передали мне несколько черновиков этого радиообращения. Я, признаться, был озадачен его содержимым настолько, что приказал ничего не предпринимать. Решил, что за призывом командующего к массовому дезертирству должно что-то стоять.
Кадзи аккуратно складывал парадный китель на столе и улыбался. Головоломка из вереницы странных приказов, мучившая его последние несколько дней, быстро заполнялась недостающими частями, но абсурдность полученной картинки совершенно не пугала. Страшноватый смех Гендо Икари стал переломным для разведчика, который бесповоротно осознал, что впереди его ждет совершенно новая жизнь.
— Идем, Кадзи. Последующую кашу лучше переждать в Океании. Новый мир начнется с бомб последней войны, а у меня есть планы пожить немного в этом новом мире.
Редзи Кадзи оправил расстегнутый воротник белой рубашки и посмотрел на прямую спину бывшего начальника, который замер в дверях.
— Господин Икари… Вы говорите так, словно новый мир уже наступил.
— Он наступит. Нельзя сомневаться в судьбе.
Дверь закрылась, и Кадзи ненадолго остался наедине с увлекательным вопросом, победил Гендо Икари или проиграл.
Глава 21
Из серых стен карцера сочилось отчаяние — сочилось и собиралось в густых тенях у стен. Синдзи силился удержать себя, и ничего не мог поделать: он соскальзывал куда-то, стремительно падал, но что еще хуже — он чувствовал непрекращающиеся изменения в себе самом. Хрипел надорванный второй голос в голове, ощущение собственного тела словно мерцало, а в следующее мгновение он с ясным сознанием обдумывал ситуацию, в которую попал: обдумывал, находил блестящий выход — и немедленно забывал его, проваливаясь в звенящую металлом бездну, в знакомый аромат голубоватых радуг и перегретого масла. Иглы чужого сознания будто бы издевались, проходили сквозь него, не принося желанного слияния с машиной, а лишь пронзая страшной болью.
В сознании билась какая-то старая-старая мелодия, услышанная еще в прошлой жизни, дичайшая импровизация, неимоверно отчаянная в пылкой страсти найти свою кульминацию, свой финал…
«Я так не могу…»
Вместе с отчетливой мыслью пришел звук открывающегося замка. Дверь лязгнула, и немедленно вслед за тем щелкнули затворы. «Теперь так всегда ко мне приходят… А… Разве уже кто-то приходил?» Синдзи попытался напрячь память, но она лениво отмахнулась и исчезла в приступе острой дрожи. Когда в глазах прояснилось, на стуле перед ним расположился взлохмаченный Ставнийчук, а за его спиной двое конвоиров целились куда-то над головой сидящего.
«Это они в меня. Да».
— Синдзи…
Голос доктора звучал так, будто в комнате поселилось эхо, предательски подхватывая каждый звук и перебрасывая его от одной стены к другой.
— Синдзи, такое дело…
— Здравствуйте, доктор.
Собственные слова шли словно не из его горла. Сердитый второй голос советовал не отвлекаться на глупые ассоциации, и Синдзи постарался сосредоточить все свое внимание на сидящем перед ним человеке. Как только это удалось, он сразу понял, что руки Ставнийчука скованы, а говорит доктор о своем последнем желании, о том, что ни о чем не жалеет…
— Доктор… О чем вы говорите? Какое желание?..
Ставнийчук поднял густые брови:
— Меня осудили как пособника грубого нарушения устава. Расстрел.
Муть в мозгу ненадолго развеялась.
— Расстрел? Нарушение? — преодолевая дрожь, он приподнялся в кровати и увидел, как напряглись солдаты. — Но за что?!
— Я запустил ракету, мы с Акаги так договорились. Она с Канаме уложила полковника, а я нейтрализовал часового и управлял стартом.
«Вот как… Спасибо, доктор». Он кивнул в ответ, показывая, что понял: Синдзи даже примерно не представлял, как он выглядит, и видно ли по его лицу, что он осознает что-то. В голове вновь поднялся бубнеж, а по телу загуляли искорки, от которых щекотно немела кожа, так что он зябко поежился и вновь собрал всю слабую волю в кулак.
— …Я потому, собственно, и попросился тебя навестить. Рицко Акаги не заслуживала так умереть, так что хочу сказать напоследок спасибо.
Синдзи поднял глаза. Обреченный на смерть доктор спокойно благодарил за отмщение, и это почему-то не укладывалось в голове. Что-то мешало.
— Алексей-сан… Вы знаете, почему она вообще отправилась в «Прорыв»?
Ставнийчук кивнул. Один из конвоиров, не переставая целиться в Синдзи, положил руку на плечо осужденному, и доктор встал:
— Знаю. После «Ядра» и ЕВЫ ей так и не удалось больше ничего создать, она только доводила все это до ума. Кроме Кацураги ни с кем не общалась. Так что в поход уходило все, что у нее было… Тут такое: или сиди с надеждой на озарение, на открытие, или… Да иду я, иду…
Его толкнули, и Ставнийчук негодующе посмотрел на сопровождающего:
— Эй, куда, ты забыл? Ваш командир разрешил ведь!
Конвоир кивнул, охлопал карманы и бросил на кровать измятую пачку сигарет и несколько спичек.
Синдзи недоуменно посмотрел на это и поднял мутный взгляд на уже идущего к дверям доктора.
— Да знаю, не куришь. Больше нечего тебе на память оставить.
Уже у выхода седоволосый доктор остановился так резко, что солдат вскинул ружье и занес приклад для удара, но осужденный всего лишь обернулся. Его глаза были скрыты густой тенью, а голос глух.
— Ну, давай. Рад, что хоть полковник этот поход переживет. Наверное.
Синдзи отстраненно заметил, что второй конвоир перестал, наконец, в него целиться. Икари вновь проваливался в нечеткие видения — перед глазами висели осколки очков, а в ушах гремел лязг стартового крана ракеты.
— Икари, ты соображаешь вообще?
Он вздрогнул и опомнился. Перед ним из багровой пелены выплывал стол, знакомая каюта, лесенка, ведущая куда-то наверх. «В рубку», — отчего-то уверенно решил он, и острый плавник этой мысли, прорезавший тяжелую жижу мыслей, окончательно вытащил его из забвения.
За столом сидел Тодзи Судзухара и что-то — неужели память? — подсказывало, что он новый командир этой злосчастной экспедиции. «Это он отдал приказ расстрелять Ставнийчука», — подумал Синдзи и погрузился в размышления о том, исполнен ли приговор или нет. Он даже приблизительно не представлял, сколько прошло с визита Алексея-сана в карцер. Его странное размытое сознание будто бы пряталось от чего-то, старательно прядя густые тени, скрывая само течение времени. Послушный странной ассоциации, разум увлеченно занялся ее изучением.
«— От чего я прячусь?
— Ты? Ты еще не понял?»
Синдзи почти обрадовался осмысленному ответу второго голоса, но насладиться странным общением ему не дали. Резкий, но не сильный тычок под ребра выбросил его на поверхность, в мир убогих ощущений.
— Икари, очнись, твою мать!
Судзухара стоял, уперев кулаки в столешницу и подавшись вперед. «Не он», — подумал Синдзи, повернул голову в поисках ударившего человека, и с легким удивлением обнаружил аж троих конвоиров позади. «Они как-то поняли, что я убиваю легко и без оружия…»
— Опомнился? Так лучше. Икари, мне нужно знать, что в конце твоего маршрута.
Синдзи тяжело сглотнул, и его горло треснуло болью, словно он проглотил много-много кварцевого песка.
— Маршрут?
Судзухара тяжело сел и сложил руки на груди.
— Машина выжгла тебе мозги, или кто, но мне нужны ответы! Понимаешь меня?
— Нет, — честно ответил Синдзи.
— Нет? Гаки тебя возьми, Икари! Я — третий командир этого похода — наплевав на все должен обеспечить всего одну задачу, — сказал Судзухара. — Чтобы ты и твой «Тип-01» добрались туда.
— И?
Синдзи просто хотел, чтобы от него отстали. Второй голос вновь умолк, и свое участие в беседе с новым командиром Икари считал пустой формальностью, ответы выскакивали из него, как цифры на игральных кубиках.
— Икари… Ты преступник. Ты убийца своих товарищей, участник грубейшего нарушения устава. И вместо того, чтобы пустить тебя в расход, я должен при необходимости пожертвовать всем персоналом этого конвоя ради твоей шкуры. И я хочу знать, ради чего все это.
Синдзи механически кивнул: это сообщение его не трогало. «Хорошо, что он не спрашивает о подробностях, то-то удивился бы… Или нет. Как раз спрашивает?» Он честно попытался вернуться к разговору, попутно припоминая подробности, но Тодзи уже молчал и смотрел на него уничтожающим холодным взглядом.
— Хорошо, — медленно сказал он. — Икари, я вижу, что ты решил запираться…
«Я? Решил?»
— Вспомни о своей чести, Икари! — сказал Тодзи и поднял меч, который лежал у стола. «Меч… Подаренный отцом». Память шевельнулась.
Маленький мальчик принимает с поклоном оружие, а отец — такой редкий гость — и приехал только на похороны матери. Ослепительно сияет солнце, блик от украшений рукояти полосует разодранные слезами глаза, клинок слишком тяжел, но это честь. Это долг. Это дар.
— Помнишь, так?
Синдзи вздрогнул от этого голоса: это был голос командира. «Честь? Долг? Я скажу ему…»
— Я должен прибыть в Хордадо дель Муэрте и найти там последнюю составляющую бога, чтобы навсегда победить войну.
Он внимательно и почтительно смотрел в глаза Судзухары, не понимая, что делает. Где-то была неувязка, какая-то странность, глупость, что-то странное билось в разуме, и хрипел второй голос, издевательски смеясь. Спустя мгновение глухо хохотнул Судзухара.
— Икари… Я не понимаю. Ты хочешь сыграть идиота? Так играй убедительнее!
Взгляд командира был тверд и уверен, и Синдзи с удивлением понял, что разговаривает с Тодзи. «Тодзи? Что с тобой случилось?» Память тасовалась, как колода карт: едва он свыкся с мыслью о жестком и уверенном командире, как она подсунула ему Судзухару, лейтенанта, хмурого спорщика, жениха Хикари.
— Этот поход, Синдзи, начался с ошибки, — сказал Судзухара холодным голосом. — Я не осуждаю секретности, но «Прорыв» свел всех с ума. Ошибочные приоритеты, скрытые задачи, и… В конце концов — вроде-как-идиот, ради которого нужно пожертвовать всем.