– Профессор! – сказал голос. – Я больше не могу. Я загляну в нее. Сейчас я у вас в конторе, книга лежит передо мной. Мне хочется с вами попрощаться на всякий случай. Нет, не стоит меня отговаривать. Вы все равно не успеете. Вот я открываю книгу. Я…
Профессору показалось, что он слышит что-то – может быть, резкий, хотя и почти беззвучный толчок.
– Прингл! Прингл! – закричал он в трубку, но никто не ответил.
Он повесил трубку и, обретя снова академическое спокойствие (а может, спокойствие отчаяния), вернулся и тихо сел к столику. Потом – бесстрастно, словно речь шла о провале какого-нибудь дурацкого трюка на спиритическом сеансе, – рассказал во всех подробностях таинственное дело.
– Так исчезло пять человек, – закончил он. – Все эти случаи поразительны. Но поразительней всего случай с Бэрриджем. Он такой тихоня, работяга. Как это могло с ним случиться?
– Да, – ответил Браун. – Странно, что он так поступил. Человек он на редкость добросовестный. Шутки для него шутками, а дело делом. Почти никто не знал, как он любит шутки и розыгрыши.
– Бэрридж! – воскликнул профессор. – Ничего не понимаю! Разве вы с ним знакомы?
– Как вам сказать… – беззаботно ответил Браун. – Не больше, чем с этим лакеем. Понимаете, мне часто приходилось дожидаться вас в конторе, и мы с ним, конечно, разговаривали. Он человек занятный. Помню, он как-то говорил, что собирает ненужные вещи. Ну, коллекционеры ведь тоже собирают всякий хлам. Помните старый рассказ о женщине, которая собирала ненужные вещи?
– Я не совсем вас понимаю, – сказал Опеншоу. – Хорошо, пускай он шутник (вот уж никогда бы не подумал!). Но это не объясняет того, что случилось с ним и с другими.
– С какими другими? – спросил Браун.
Профессор уставился на него и сказал отчетливо, как ребенку:
– Дорогой мой отец Браун, исчезло пять человек.
– Дорогой мой профессор Опеншоу, никто не исчез.
Браун смотрел на него приветливо и говорил четко, и все же профессор не понял. Священнику пришлось сказать еще отчетливей:
– Я повторяю: никто не исчез. – Он немного помолчал, потом прибавил: – Мне кажется, самое трудное – убедить человека, что ноль плюс ноль плюс ноль равняется нулю. Люди верят в самые невероятные вещи, если они повторяются. Вот почему Макбет поверил предсказаниям трех ведьм, хотя первая сказала то, что он и сам знал, а третья – то, что зависело только от него. Но в вашем случае промежуточное звено – самое слабое.
– О чем вы говорите?
– Вы сами ничего не видели. Вы не видели, как человек исчез за бортом. Вы не видели, как человек исчез из палатки. Вы все это знаете со слов Прингла, которые я сейчас обсуждать не буду. Но вы никогда бы ему не поверили, если б не исчез ваш секретарь. Совсем как Макбет: он не поверил бы, что будет королем, если бы не сбылось предсказание и он не стал бы кавдорским таном.
– Возможно, вы правы, – сказал профессор, медленно кивая. – Но когда он исчез, я понял, что Прингл не лжет. Вы говорите, я сам ничего не видел. Это не так, я видел – Бэрридж действительно исчез.
– Бэрридж не исчезал, – сказал отец Браун. – Наоборот.
– Что значит «наоборот»?
– То значит, что он, скорее, появился, – сказал священник. – В вашем кабинете появился рыжий бородатый человек и назвался Принглом. Вы его не узнали потому, что ни разу в жизни не удосужились взглянуть на собственного секретаря. Вас сбил с толку незатейливый маскарад.
– Постойте… – начал профессор.
– Могли бы вы назвать его приметы? – спросил Браун. – Нет, не могли бы. Вы знали, что он гладко выбрит и носит темные очки. Он их снял – и все, даже грима не понадобилось. Вы никогда не видели его глаз и не видели его души. А у него очень хорошие, веселые глаза. Он приготовил дурацкую книгу и всю эту бутафорию, спокойно разбил окно, нацепил бороду, надел плащ и вошел в ваш кабинет. Он знал, что вы на него не взглянули ни разу в жизни.
– Почему же он решил меня разыграть? – спросил Опеншоу.
– Ну, именно потому, что вы на него не смотрели, – сказал Браун, и рука его сжалась, словно он был готов стукнуть кулаком об стол, если бы разрешал себе столь резкие жесты. – Вы его называли счетной машиной. Ведь вам от него нужны были только подсчеты. Вы не заметили того, что мог заметить случайный посетитель за пять минут: что он умный; что он любит шутки; что у него есть своя точка зрения на вас, и на ваши теории, и на ваше умение видеть человека насквозь. Как вы не понимаете? Ему хотелось доказать, что вы не узнаете даже собственного секретаря! У него было много забавных замыслов. Например, он решил собирать ненужные вещи. Слышали вы когда-нибудь рассказ о женщине, которая купила две самые ненужные вещи – медную табличку врача и деревянную ногу? Из них ваш изобретательный секретарь и создал достопочтенного Хэнки – это было не трудней, чем создать Уэйлса. Он поселил доктора у себя…
– Вы хотите сказать, что он повел меня к себе домой? – спросил Опеншоу.
– А разве вы знали, где он живет? – сказал священник. – Не думайте, я совсем не хочу принижать вас и ваше дело. Вы – настоящий искатель истины, а вы знаете, как я это ценю. Вы разоблачили многих обманщиков. Но не надо присматриваться только к обманщикам. Взгляните, хотя бы между делом, на честных людей – ну, хотя бы на того лакея.
– Где теперь Бэрридж? – спросил профессор не сразу.
– Я уверен, что он вернулся в контору, – ответил Браун. – В сущности, он вернулся, когда Прингл открыл книгу и исчез.
Они опять помолчали. Потом профессор рассмеялся. Так смеются люди, достаточно умные, чтобы не бояться унижений. Наконец он сказал:
– Я это заслужил. Действительно, я не замечал самых близких своих помощников. Но согласитесь – было чего испугаться! Признайтесь, неужели вам ни разу не стало жутко от этой книги?
– Ну что вы! – сказал Браун. – Я открыл ее, как только увидел. Там одни чистые страницы. Понимаете, я не суеверен.
Проклятая книга
Профессор Опеншоу всегда шумно выходил из себя, когда кто-нибудь называл его спиритуалистом или верующим в спиритуализм. Это не исчерпывало, однако его запаса взрывчатых веществ, ибо он выходил из себя также и в том случае, если кто-нибудь называл его неверующим в спиритуализм. Он гордился тем, что всю свою жизнь посвятил исследованию метафизических феноменов, и тем, что никогда не высказывал ни одного намека по поводу того, действительно ли он считает метафизическими или только феноменальными.
Больше всего на свете профессор любил сидеть в кругу правоверных спиритуалистов и рассказывать – с уничтожающими описаниями, – как он разоблачал медиума за медиумом, раскрывал обман за обманом. Он действительно становился человеком с большими детективными способностями и интуицией, как только устремлял взгляд на объект, а он всегда устремлял взгляд на медиума, как на в высшей степени подозрительный объект.
Профессор Опеншоу – худощавый человек с львиной гривой неопределенного цвета и гипнотическими глазами – беседовал с патером Брауном, своим другом, на пороге отеля, где они провели прошлую ночь и где только что позавтракали. Профессор довольно поздно возвратился после одного из своих крупных экспериментов, как всегда, раздраженный. И сейчас он все еще мыслями был там, на войне, которую вел один, да и к тому же против обеих сторон.
– О, я не говорю о вас, – говорил он. – Вы не верите в это даже и тогда, когда это правда. Но все остальные вечно спрашивают меня, что я пытаюсь доказать. Они, как видно не соображают, что я человек науки. Человек науки ничего не пытается доказать. Он пытается найти то, что само себя докажет.
– Но он еще этого не нашел, – заметил патер Браун.
– Положим, у меня имеются кое-какие выводы, которые не так уж отрицательны, как думает большинство, – ответил профессор после минуты недовольного молчания. – Как бы то ни было, если тут и можно что-то найти, то они ищут «что-то» не там, где нужно. Все носит слишком театральный, слишком показной характер: их блестящая эктоплазма, трубный голос и все остальное, сделанное по образцу старых мелодрам и шаблонных исторических романов о семейном привидении! Я начинаю думать, что если бы вместо исторических романов они занялись историей, то действительно нашли бы что-нибудь… но только не привидения.
– В конце концов, – сказал патер Браун, – привидения – это только появления. Вы, кажется, говорили, что семейные привидения существуют только для соблюдения приличий…
Рассеянный взгляд профессора внезапно остановился и сосредоточился, словно перед ним стоял подозрительный медиум. У профессора был теперь вид человека, ввинтившего в глаз сильное увеличительное стекло. Не то чтобы он считал священника хоть сколько-нибудь похожим на подозрительного медиума, но его поразило, что мысли друга так тесно совпали с его собственными.
– Появления, – пробормотал он. – Как странно, что вы сказали это именно теперь! Чем больше я сталкиваюсь с этим предметом, тем яснее вижу: они проигрывают оттого, что ищут одних только появлений. Вот если бы они хоть немного думали об исчезновениях…
– Да, – сказал патер Браун, – в конце концов в настоящих волшебных сказках не так много говорилось о появлениях знаменитых волшебниц: пробуждение Титании или видение Оберона при лунном свете… Однако существует бесчисленное количество легенд о людях, которые исчезли, были украдены волшебницами. Напали ли вы на след Килмени и Тома Римера?
– Я напал на след обыкновенных современных людей, о которых вы читали в газетах, – ответил Опеншоу. – Можете смотреть на меня сколько угодно, но именно этим я сейчас занимаюсь. Откровенно говоря, я думаю, что многие метафизические появления вполне могут быть объяснены. Что является для меня загадкой, так это исчезновения – в тех случаях, когда они не метафизические. Это люди в газетах, которые исчезают, и которых никогда не находят, – если бы вы знали подробности, как их знаю я… И вот только сегодня утром я получил подтверждение – изумительное письмо от одного старого миссионера, вполне почтенного старика. Сегодня он придет ко мне в контору. Вы, может быть, согласитесь пообедать со мной, и я вам сообщу результаты конфиденциально.