нопки. Дверной динамик пискнул и голосом Аллы Пугачёвой застонал на всю улицу: «А ты такой холодный, как айсберг в океане…» Друзья от неожиданности отпустили кнопки, и популярная песня оборвалась на полуслове.
— Во паразит! Болеет называется! — сказал Саша, снова нажимая кнопки. На этот раз динамик отозвался уже зюзинским голосом.
— Вовка, кончай трезвонить! Выйду — в глаз дам!
— Открывай, симулянт, — сказал Саша. — Народный контроль.
— Ляпкин, ты, что ли? А я, понимаешь, думал, опять Вовка. Позвонит, паршивец, и блеет козлом.
— Да откроешь ты в конце концов! — взорвался Саша.
— Так чего открывать-то. Дверь не заперта. Замок с зимы не работает.
В квартире Кирилл усадил гостей на диван и для начала предложил послушать записи рок-группы «Плазматик».
— Вообще-то, их слушать не так уж интересно, — сказал он. — Их смотреть надо.
— А ты что, смотрел? — спросил Коля.
— Откуда? Читал. Ну, сильно выступают! Там пишут, что тухлые яйца себе об головы бьют. А в конце три телевизора взрывают. По-настоящему, динамитом. Завод в зале жуткий!
— Нет, ты уж один своих плазматиков слушай, — сказал Коля. — Некогда нам. Чего дома торчишь? Болеешь?
— Ну.
— А в школу когда?
— Да в пятницу уже. Врачиха нехорошая попалась. Я ей как человеку говорю: доктор, говорю, у меня после гриппа умственное истощение. А она ни в какую.
— Ясно, — сказал Коля. — Сейчас я тебе задание запишу.
Он взял со стола какую-то бумажку и вынул ручку.
— Э, э, Скородумов, ты что!
Зюзин вскочил и выхватил бумажку из Колиных рук.
— Это же переводной лейбл! Гляди.
На другой стороне листка оказалось яркое, цветное изображение японца с диким лицом и оскаленными зубами. Растопырив руки и высоко задрав ногу, японец прямо-таки летел на зрителя. Сверху картинки было написано: «КАРАТЭ».
— Себе на портфель переведу, — с гордостью сказал Кирилл.
— У кого выменял? — спросил Саша.
— У Светки Шурухиной. Я ей за этого Чингисхана два фирменных фломастера отдал.
Кирилл заботливо спрятал озверевшего японца в ящик стола и подал Коле безобидный листок в клеточку. Пока Коля писал, Кирилл с любопытством поглядывал на ручку.
— На, держи, — сказал Коля, протянув листок с заданием. — Хорошо помогает от умственного истощения.
— Ну-ка, дай глянуть, что у тебя за ручка, — сказал Кирилл, небрежно бросив листок на стол. — Хорошая ручка. Фирма «BIC». У меня такая была. Где взял?
— Да не помню. Кажется, в парте нашёл. А что в ней особенного? Ручка как ручка. Наши такие же.
— Ну не скажи. Всё-таки фирменная. Хоть и одноразовая. Исписал — выбросил. Слушай, давай махнёмся. Ты мне ручку, а я тебе джинсовое мыло.
— Джинсовое? Это как? — не понял Коля.
— Ты что, не видел? Мыло — супер! Сейчас покажу.
Мыло оказалось обыкновенным, туалетным. А вот бумажка, в которую оно было обёрнуто, действительно походила на заветные штаны. Точнее, на ту их часть, которой больше всего гордятся обладатели модного товара. На бумажке был искусно нарисован строчёный задний карман с убийственно красивыми медными заклёпками.
— Мойся сам, — сказал Коля, возвращая мыло. — А ручку можешь так взять, если уж она тебе понравилась. Ты нам лучше вот что скажи: знаешь ты в нашей округе людей, у которых говорящие попугаи?
— Говорящие? — Кирилл задумался. — Надо сообразить. Тэ-эк… У Лёхи Рудакова канарейка. У Серого вроде попугайчики. Но они пищат только. О! Вспомнил! Знаю. Сэр Дюк. У него говорящий попугай.
— Плотный, коренастый, лет сорока пяти, брюнет! — выпалил Саша.
— Да погоди ты, не трещи! — замахал Коля на друга.
— Во-первых, не брюнет, а белобрысый, — сказал Кирилл. — А во-вторых, он в восьмом классе. Так что сорок пять — многовато.
— Ты сказал — Сэр Дюк? — переспросил Коля. — Это что же, имя?
— Ну да, Дюк. Вообще-то, он Славка Сердюк. А Сэром его приятели прозвали. «Дюк» значит не то «барон», не то «граф».
— Герцог, — уточнил Коля. — А что у него попугай говорит? Ну, какие слова?
— Понятия не имею. Я у него дома ни разу не был. Знаю только, что попугай есть. Только вам к этому Сэру не подъехать. Крутой мужик. Отец у него в загранку ходит, ну и, сами понимаете… Упакован — будь здоров! Псина у него и та фирменная. Мяу-мяу, что ли.
— Чау-чау, — подсказал Коля.
— О! Точно! Итальянский, наверно, барбос.
— Чау-чау — это китайская порода, — сказал Коля. — Их в Китае в старину ели. Деликатес считался. А увидеть этого Сэра Дюка как?
— Запросто. Он каждый вечер с псиной в нашем дворе гуляет.
В прихожей, когда друзья выходили, послышался звонок. Кирилл включил приёмник, и динамик тут же громко и радостно заблеял.
— Ну, козел проклятый! — возмутился Кирилл. — И не надоест ведь! Мужики, увидите во дворе такого маленького, рыжего — дайте вы ему по рогам!
Когда друзья спустились, Коля сердито сказал:
— Ну что ты сразу лезешь?! «Плотный, коренастый, брюнет»!
— Так ведь ясно: не он. Не может же, действительно, в восьмом классе быть сорок пять лет.
— Ты как маленький! А если это был его отец? Старший брат? Дядя? Дедушка, наконец?! Ты об этом подумал? А если он знает, у кого ещё есть говорящие попугаи? А?
— Верно говоришь, — покорно согласился Саша.
— В общем, надо будет посмотреть на этого сэра Сердюка. Всё-таки ниточка.
Когда ребята уже отошли от зюзинского парадного на несколько шагов, Саша вдруг снова подбежал к двери, нажал нужные кнопки и громко произнёс в микрофон:
— Бэ-э-э-э!
Глава 3. Мама, Коля и Маркиз
Ещё поднимаясь в лифте, Коля уже с радостью думал о том, как, придя домой, вытащит из-под подушки «Голову профессора Доуэля» и прямо за ужином дочитает её всю до последней точки. Книгу эту дала маме на работе сотрудница и очень просила не задерживать. Но разве может задержаться у Коли интересная книга! Одно плохо: хорошие книги, даже самые толстые, очень быстро кончаются. А когда закрывается последняя страница, то становится совсем грустно. Будто стоишь один на пустой платформе и смотришь вслед поезду, на котором уехал твой лучший друг.
В дверях своей квартиры Коля увидел Тычкина — соседа, проживавшего этажом ниже, — и маму.
— Я вас, Татьяна Николаевна, в последний раз предупреждаю, — сердито выговаривал Тычкин. — Я ведь могу и в суд подать. И будете компенсировать! Сколько можно с вами цацкаться! Вы меня уже третий раз заливаете. А у меня, между прочим, на этой стенке картина висит. «Девятый вал»!
Мама, прижав руки к груди, нервно сжимала ладони и виновато улыбалась.
— Но ведь ко мне вчера приходил слесарь, — робко оправдывалась она.
— Уж я не знаю, кто там к вам приходил, но у меня опять на обоях потёки. В общем, я вас категорически предупредил! А там пеняйте на себя.
И Тычкин, сердито сопя и бормоча что-то, пошлёпал к лифту.
— Почему ты разрешаешь этому Затычкину так с собой разговаривать? — сердито спросил Коля.
— Но, Коленька, мы же действительно виноваты, — отвечала Татьяна Николаевна. — Только ты, ради бога, не включай пока воду на кухне. Но каков этот слесарь, а? Три минуты повозился и, разумеется, ничего не сделал. Да ещё перед уходом заявляет: «Я вам пока временную прокладку поставил». Я ему говорю: «Геннадий, а нельзя ли какую-нибудь постоянную прокладку поставить?» Так ты знаешь, что он ответил? «Ничто, — говорит, — так не постоянно, как временное». Надо же, философ!
— Никакой он не философ, — сказал Коля. — Халтурщик он самый настоящий.
— Ладно тебе, не ворчи. Посмотри лучше, какие я симпатичные обои купила. Недорогие, но, говорят, очень модные.
Татьяна Николаевна вынула из сумки рулон и, развернув, с гордостью показала сыну.
На обоях была изображена кирпичная кладка в натуральную величину. Между кирпичами, как и положено, пробегали полосы грязновато-серого раствора. Горожанину девятнадцатого века сама мысль оклеить такими обоями жилище показалась бы, наверное, дикой. Все равно что, если бы ему предложили ходить в пальто, вывернутом наизнанку. А жителю Петербурга они бы непременно напомнили неуютные казематы Петропавловской крепости. Но давно перестала быть страшной Петропавловка, весело гудящая голосами экскурсантов. А красный глиняный кирпич напоминает обитателю крупноблочных коробок нечто старое, крепкое и доброе.
— Как ты думаешь, сумеем мы с тобой сами оклеить прихожую? — спросила Татьяна Николаевна.
— Конечно сумеем, — ответил Коля. — Но ведь потом кирпичи нужно будет штукатурить. А это сложнее.
Татьяна Николаевна засмеялась и ласково потрепала сына по волосам.
— Иди ешь, всё на плите. А мне нужно работать. Я обещала Паукову к утру напечатать статью. Представляешь, он мне сегодня говорит: «Вы, Танечка, единственная, кто разбирает мой почерк».
— Хитрый жук твой Пауков. Просто он знает, что ты быстрее всех печатаешь. Да и лучше всех.
— Ну, зачем так говорить. Кондрат Вульфович — очень порядочный, культурный человек. Без пяти минут доктор наук. Через неделю он улетает в Версаль на симпозиум. Вот он и торопится.
Татьяна Николаевна вздохнула и направилась к старенькой «Оптиме», под которую в три слоя был подложен войлок от изношенных валенок. С этой подкладкой машинка не так сильно стучала и не будила сына, когда ей приходилось засиживаться допоздна.
«Улетает в Версаль», — повторила она про себя. Трудно было поверить, что можно вот так просто купить билет, захватить в дорогу варёную курицу, «Огонёк» с кроссвордом и улететь в Версаль. Вообще, ей представлялось, что Версаль — это озорная выдумка писателя Дюма. Там сверкают на солнце фонтаны, плетут интриги кардиналы, мушкетёры беспрерывно дерутся на дуэлях, а капризные людовики отравляют жизнь несчастным королевам. Симпозиум же таксономистов и систематиков никак не вписывался в эту картину.
Самой Татьяне Николаевне не приходилось ездить дальше Бердянска, где она три года назад провела отпуск вместе с сыном. Из поездки запомнились только длинные очереди в столовые и дикое количество склизких медуз, которыми в тот год было богато Азовское море. Татьяна Николаевна привычным движением вставила бумагу в каретку и раскрыла рукопись пауковской статьи с интригующим названием: «Ревизия закавказских клопов-щитовиков близких родов». Но прежде чем взять первый аккорд, она обернулась и крикнула: