С Генкой я не разговаривал три дня.
— За что? — удивился он.
— За светлую мысль, — отвечал я ему.
Телепатия
Трудная попалась задачка. Прямо заколдованная. Уж чего я только с ней не делал! То умножать всё подряд пытался, то делить, то вычитать! Наизусть даже выучил, но так и не решил.
«Наверное, в ответе опечатка», — подумал я.
Каждый раз, когда у меня задачка не получается, я думаю, что в ответе опечатка. Но потом всегда оказывается, что опечатки нет. Прямо невезение какое-то. Бывают ведь в книгах опечатки. Я сам видел, как в конце одной книжки было написано: «Замеченные опечатки».
«Позвоню-ка Генке, — решил я. — Тоже небось сидит корпит».
Только я номер набрал и сказать ещё ничего не успел, как Генка кричит мне:
— Серёга, ты?!
— Я, — говорю. — А что?
— Колоссально! Просто потрясающе! Ведь это я сейчас сказал, чтоб ты позвонил!
— Ничего ты мне не говорил. Я сам взял и позвонил. У меня задачка не выходит. И потом как ты мог мне сказать, если я дома и ты дома.
— В том-то и петрушка! Я тебе мысли свои передал, понимаешь? На расстояние. Сижу сейчас и изо всех сил думаю: «Серёга, позвони. Серёга, позвони…» Пять раз только подумал — и вдруг звонок. Скажи: ты чего-нибудь чувствовал?
— Чувствовал, — говорю, — кое-что.
— А что ты чувствовал? — не унимается Генка.
— Разное, — говорю, — чувствовал. Не помню уже. А задачку ты решил?
— Да погоди ты со своей задачкой. Тут такая телепатия! В общем, сейчас приду.
Через пять минут Генка был у меня.
— Так, — сказал он. — Сейчас буду передавать. Смотри и улавливай.
Генка смешно вытаращил глаза и уставился на меня. Вид у него был такой потешный, что я не удержался и щёлкнул его по носу.
— Ну, Серёга, кончай, — обиделся Генка. — Мы же делом занимаемся.
— А мне показалось, что ты мне такую мысль передал, чтоб я тебя щёлкнул, — сказал я.
— Ничего я такого не передавал. Я хотел, чтобы ты телевизор включил.
— Так рано ещё. Чего его включать.
— Ну при чём тут «рано»! — взвился Генка. — Это же так, для опыта, понимаешь? Давай ещё раз.
Генка снова на меня уставился, и мне опять ужасно захотелось его щёлкнуть.
— Нет, — сказал я, — ничего не выйдет. Ты меня смешишь, когда смотришь. Давай лучше я попробую передавать. А ты на кухню иди, чтоб я тебя не смешил.
— Годится, — сказал Генка. — Только ты смотри, изо всех сил передавай, А я уж уловлю.
«Что бы ему такое передать?» — подумал я, когда Генка ушел. Тут я вспомнил, что на кухне на столе лежит кусок торта, накрытый бумажной салфеткой. Я подумал, что неплохо Генку угостить, и начал передавать: «НУ-КА, ГЕНКА, ПОДОЙДИ К СТОЛУ. ТАК. ВИДИШЬ ТОРТ? БЕРИ ЕГО, НЕ СТЕСНЯЙСЯ. БЕРИ И ЕШЬ. ТОРТ, ГЕНКА, ВКУСНЫЙ. СВЕРХУ КРЕМ, ОРЕХИ И САХАРНАЯ ПУДРА, А В СЕРЕДИНЕ ВИШНЁВОЕ ВАРЕНЬЕ…»
И так я это здорово всё ему передал, что мне самому страшно захотелось съесть кусочек. У меня даже слюнки потекли. «Неужели все смолотит? — подумал я. — Кусок большой, мог бы и оставить».
— Генка, ну как ты, — крикнул я, — улавливаешь?
— Улавливаю, — отвечает он из кухни. А я чувствую: жуёт.
Приходит Генка в комнату, крошки со рта вытирает и говорит:
— Ну, чего ты передавал?
— Передавал, — говорю, — чтобы ты пол на кухне подмёл.
— Я — пол?! Чего это я буду у вас полы подметать?
— Для опыта, — говорю. — Для чего ж ещё.
— М-да, — говорит Генка, — осечка, значит, вышла. У вас там торт лежал. Так я его того… слопал. Мне показалось, ты про торт передавал. Но половину я оставил, ты не думай…
— Тогда другое дело, — засмеялся я. — Я ведь про торт и передавал. А про пол я нарочно сказал. Думал, ты не оставишь.
— Ура! Получилось! — закричал Генка и забегал вокруг стола. На пол полетели мои книжки и тетрадки.
— Постой, — сказал я, поднимая учебник математики. — Ты так и не ответил: задачка у тебя получилась?
— Задачка? — Генка перестал бегать. — Подозрительная что-то эта задачка. Знаешь, Серёга, мне показалось, в ответе опечатка.
— Не может быть! — удивился я. — Я тоже про опечатку думал!
— Ну, я же говорю: телепатия!
Петрарка
— Серёга, ты когда-нибудь любил? — спросил Генка и покосился на меня.
— А как же, — ответил я. — Много раз.
Генка любит загнуть что-нибудь такое. Я к этому привык. То он вдруг спросит, почему обезьяны больше в людей не превращаются, то — отчего лысина блестит.
— А вот скажи, — продолжал он, — ты что-нибудь о Петрарке слышал?
— Вроде слышал. Композитор, кажется.
— Сам ты композитор. Петрарка — это итальянский поэт. Гуманист. Понимаешь, влюбился он в одну девушку. Лаурой её звали. И видел-то он её всего несколько раз, и то мельком. Но так влюбился, что стал с тех пор гениальные стихи писать. Сонетами называются. Так его любовь вдохновила. Не влюбись он — может, за всю жизнь и строчки бы не написал.
— Уж не влюбился ли ты сам? — с подозрением спросил я.
— Нет, — вздохнул Генка. — А стоит попробовать. Представляешь: я влюбляюсь, как Петрарка, у меня появляется вдохновение, и я становлюсь знаменитым поэтом или художником. А может, и учёным. И открываю в её честь новый вирус!
— А если нет?
— Что нет?
— Ну, если влюбишься и не станешь ни поэтом, ни учёным?
— Этого не может быть. Надо только хорошенько влюбиться.
— За чем же дело стало. Давай попробуй, — стал я его заводить. — У тебя кто-нибудь на примете есть?
— Да как тебе сказать… Знаешь учительницу музыки из среднего подъезда? У нее ещё Васька Лапшин занимался.
— Что?! — Я вытаращил глаза. — Так она же старая. Ей лет двадцать пять!
— Двадцать пять — это ещё не старая. А потом мне же только для вдохновения. Вон, кстати, она сама идёт.
И действительно, по двору с нотной папкой в руках шла учительница.
— Генка, — сказал я, — ты заметил, что когда она идёт, то всегда вниз смотрит? Будто ищет чего.
— Ничего она не ищет. Просто она всегда в мыслях. Творческая натура. Я, может, поэтому её и выбрал.
Учительница поравнялась с нами. Я шагнул к ней навстречу и спросил:
— Скажите, пожалуйста: который час?
Она подняла голову и непонимающе взглянула на меня из-под толстых стёкол очков.
— Простите, что вы сказали?
— Времени сколько, не скажете?
Она ответила и пошла дальше.
— Ну как? — спросил я. — Чувствуешь чего-нибудь?
— Вроде чувствую, — неуверенно сказал Генка. — Попробую-ка сегодня стих написать. А потом твоему отцу покажем. Он ведь в газете работает.
На следующий день Генка пришёл ко мне и притащил стих. Вот что у него получилось:
Когда на дальнем крае света,
Рассыпав зайчиков в пруду,
Исчезнет колесница Фета,
Я вновь на пир любви иду.
А ты сидишь в ланитах синих,
И в пурпуре твои глаза,
На длинных ресницах звонкий иней,
А по плечу ползёт оса.
Папа прочитал стих, покашлял в кулак и сказал:
— Придется мне, Геннадий, твоё произведение покритиковать. Начнём с колесницы Фета. Допустим, поэт Афанасий Афанасьевич Фет и имел какую-нибудь колесницу. Но при чём она здесь, в твоем стихотворении? Ты, видимо, хотел написать «Феб». Так в мифологии называли бога солнца. Дальше. Твоя героиня сидит в синих ланитах. Ланитами поэты прошлого называли щёки. Так что сидеть в ланитах, да ещё синих, никак нельзя. Потом что это за пурпурные, то есть ярко-красные, глаза? Почему на ресницах вдруг иней, да ещё звонкий? И, наконец, оса, ползущая по плечу. Ты думаешь, это очень образно?
Генка ничего не думал и подавленно молчал.
— Вот что я тебе скажу, Гена, — продолжал папа. — То, что ты стихи пробуешь писать, — это замечательно. Но сейчас я дам тебе один совет: пиши проще, пиши о том, что ты хорошо знаешь и что тебя волнует. И никогда не пытайся подделываться под кого-то.
На другой день в школе Генка целиком погрузился в творчество. Он грыз ручку, чесал затылок и был до того рассеян, что умудрился на своей любимой математике схватить двойку.
— Ну как? — спросил я его на перемене.
— Туго, — ответил он. — Знаешь, мне кажется, стихи не моя стихия.
— Всё понятно, — сказал я. — Недолго тебя любовь вдохновляла. Наболтал — и в кусты.
— Ничего не в кусты. У меня к стихам способностей нет. Гены не те.
— Слушай, а может, тебе надо с учительницей поближе познакомиться? Ты ведь всё-таки не Петрарка. Давай под каким-нибудь предлогом зайдём к ней сегодня.
— Зайти, конечно, можно. Только что мы скажем? Что водопроводчики?
— Зачем. Собираем макулатуру.
— Слишком избито. Вот, может, сказать, что мы следопыты? Собираем материал о героях гражданской войны.
— Ну, конечно. И спросим, не служила ли она в Первой Конной? Ладно. Придумаем на месте. Ты идёшь?
Генка на секунду задумался, поскрёб макушку, а потом твердо сказал:
— Иду.
Вечером мы стояли около двери учительницы и долго не решались позвонить. Наконец Генка глубоко вдохнул и нажал кнопку звонка. Вскоре дверь распахнулась, но на пороге стояла не учительница, а её тётка Степанида. Мы совсем забыли, что учительница живёт с тёткой, злющей как мегера. Увидев нас, она закричала:
— Вы что хулиганите! Вчера почтовые ящики подожгли, а сегодня уже до квартир добрались!
Такого оборота мы не ожидали и растерялись.
— Мы… Мы… ничего, не хулиганим, — заикаясь, сказал я.
— Следопыты мы, — сказал Генка, тоже, видно, струсив. — Вы в этой… в Первой Конной не служили?
— Что?! — взревела Степанида. — Я вам покажу Первую Конную!
И она угрожающе двинулась на нас.
Я понял, что пора удирать. Но тут, на наше счастье, вышла учительница.
— Что тут происходит? В чём дело, тётя? — спросила она.
— Хулиганьё! И дома от них покоя нет! — кипела Степанида.
Учительница вопросительно посмотрела на нас. Тут я пришёл в себя и как можно спокойнее сказал: