— И ведь что обидно, — продолжал он кипятиться. — Изложение-то домашнее. Я ведь и бабушку мог попросить проверить. Или вон Славик, сосед — лауреат конкурса баянистов. Он бы мог всё до последней помарочки поправить. Так нет, я сам всё сделал, по-честному. Никого не просил. И вот на́ тебе — кол. Эх, плакал теперь мой велосипед. Несправедливо!
Дело в том, что Генкины родители обещали купить ему складной велосипед, если он закончит месяц без троек. Всё шло отлично, Генка старался изо всех сил и даже каким-то чудом получил пятёрку по рисованию за композицию «Чайник и груша». И вот, когда месяц почти прошёл, всё летело насмарку.
— Я её уничтожу, — вдруг угрюмо сказал Генка.
— Кого? — не понял я.
— Единицу. Сотру, и всё тут. Бензином выведу. Или скипидаром.
— Ты что, Генка! Хуже будет.
— Хуже не будет. В журнале она всё равно останется. А дневник что. Ерунда. Забудется, может, потом. Ты же знаешь, какой Николай Михайлович рассеянный. Главное, чтоб папа её не увидел. У тебя бензин есть?
Честное слово, если б я сам не получил пятёрку и если б не знал, как Генке хочется иметь складной велосипед, я бы ни за что не согласился. А так я сказал:
— Зачем же бензином. Грязь только разводить. У меня дома есть специальный пятновыводитель. «Минутка» называется. Отличная штука. Мне папа ею так брюки вычистил, что лучше любой химчистки.
— А чернила она возьмёт?
— Конечно. Что угодно возьмёт. Универсальное средство. У меня на правой штанине пятно было с кулак. А сейчас и следа не осталось.
— Так идём скорей к тебе, — нетерпеливо сказал Генка.
Перед тем как начать действовать, мы изучили инструкцию.
— «Выжмите на пятно небольшое количество пасты и разотрите её тонким слоем, — читал я. — Пасте дайте полностью высохнуть и оставшийся порошок очистите щёткой».
— Как просто, — сказал Генка и открыл дневник.
Когда паста подсохла, я взял щётку и счистил порошок. Генка впился глазами в дневник. Но проклятая единица и не думала исчезать. Правда, она слегка побледнела, стала тоньше, потеряв свой воинственный вид.
— Эх, ты, — расстроился Генка. — «Универсальное средство».
— Мало, наверно, держали, — сказал я. — Не успела схватить.
— Думаешь? Ну, давай ещё раз. Чего уж теперь.
После второго раза единица побледнела ещё больше и при этом стала зелёной. К тому же бумага вокруг неё поблёкла, а по краям сделалась жёлтой.
— Послушался я тебя, — хмуро сказал Генка. — Говорил же, что бензином надо.
— Слушай, — сказал я, — а может, растворителем красок попробовать? Уж если краски растворяет, то чернила-то должен взять.
— Давай, — махнул рукой Генка. — Все равно теперь.
Растворитель и вправду оказался хорошим средством. Единица сразу исчезла. Но что получилось на её месте! Бумага сделалась бурой с жёлтыми разводами и покрылась буграми. В отчаянии мы испробовали керосин, одеколон, бензин, хозяйственное мыло и даже стиральный порошок «Новость». А когда я предложил паяльную кислоту, Генка сказал:
— Хватит. Эксперимент окончен.
Страница переливала всеми цветами радуги, а от дневника пахло автомобильной мастерской и парфюмерным магазином, вместе взятыми.
— Пойду домой. Всё равно теперь. — Генка засунул дневник в портфель. — Серёга, пойдём со мной, а? На всякий случай.
Первое, что мы увидели, когда вошли в квартиру, был велосипед. Новенький, бирюзового цвета, с ещё неоттёртым маслом на спицах и ободах. Из комнаты вышел улыбающийся Генкин папа Юрий Павлович.
— Привет, привет! — весело сказал он. — Ну, Генка, везёт тебе, честное слово! Посмотри, какого коня я тебе привёл. Совершенно случайно наткнулся. Конец месяца, понимаешь. А ведь так ни за что не купить.
Услышав про конец месяца, Генка вздрогнул.
— Да ты что стоишь как истукан, — продолжал Юрий Павлович. — Не рад, что ли?
— Рад, — кисло сказал Генка.
— Ну так спасибо хоть скажи.
— Спасибо.
Юрий Павлович слегка нахмурился и внимательно посмотрел на Генку.
— Что случилось? Может, ты мне наконец объяснишь?
Генка молчал.
— Тогда, может быть, ты, Серёжа, слово молвишь?
Я тоже молчал.
— Ну, хорошо, — сказал Юрий Павлович нехорошим голосом. — Начнём всё по порядку. Какие новости на учебном фронте? Покажи-ка, кстати, дневник.
Генка обречённо полез в портфель. Юрий Павлович подозрительно потянул носом воздух и открыл дневник.
— Что это за абстрактная живопись?
— Это не живопись, — мрачно сказал Генка. — Тут… это… оценка стояла.
— Какая оценка? — ласково спросил Юрий Павлович.
— Единица, — выдавил Генка.
— Ах, единица. Прекрасно! Значит, двоек тебе уже не ставят. Это слишком много. Тебе ставят единицы. А ты бежишь и производишь над ними химические опыты. Ради науки, конечно. Выходит, мой сын не только двоечник, не только единичник, но он ещё и трус! Трус и обманщик! А ты, Сергей, думаешь, что ты друг этому субъекту? Нет, ты сообщник. Ну, вот что. Завтра же перед уроками ты подойдёшь к учителю, всё расскажешь и слезно попросишь восстановить единицу в дневник. Да попроси, чтобы пожирнее поставил. Красными чернилами. И никакого велосипеда! Продам! Завтра же продам!
Юрий Павлович ещё много всякого говорил, а в комнате стоял запах бензина и одеколона «Северное сияние»…
На другой день в школе мы стояли перед учителем.
— Николай Михайлович, — сказал Генка, — поставьте, пожалуйста, мне единицу назад.
Николай Михайлович оторвался от журнала и вопросительно посмотрел на Генку.
— Единицу? Какую единицу?
— Ну, ту, что вы мне за домашнее изложение поставили.
— Постой, постой. Никакой единицы я тебе не ставил. А за изложение у тебя четвёрка. Очень прилично написано. Всего одна ошибка.
— Как не ставили?! — Генка вытаращил глаза. — А в дневнике? Там же была единица, я же видел!..
И Генка, запинаясь, рассказал всё как было.
Николай Михайлович слегка задумался, а потом сказал:
— Понимаешь, ручка у меня что-то барахлит. То пишет, то не пишет. Вот хвостик у твоей четвёрки, наверное, и не дописался. А ты, не разобравшись, что к чему, побежал её выводить. Это, дружок, называется «сам себя высек».
— Хвостик, — растерянно сказал Генка и икнул.
Велосипед Генкин папа всё-таки не продал.
А к Дню учителя мы подарили Николаю Михайловичу новую авторучку.
Подарки
Утром за завтраком я сказал:
— Папа, хочу с тобой посоветоваться. Скоро у Генки день рождения, а я совершенно не представляю, что ему подарить.
— Сложное дело, — ответил папа и развернул газету. — А когда день рождения?
— Ровно через месяц и четыре дня. Но я так считаю: надо заранее всё продумать, чтобы потом не нервничать.
— Что ж, — сказал папа. — Мужчине хорошо подарить кинжал в золочёных ножнах или пару дуэльных пистолетов. На худой конец подойдёт турецкая сабля.
— А конскую сбрую с бриллиантами можно? — спросил я.
— Это мысль, — ответил папа и углубился в газету.
Я понял, что он тоже не знает, какой подарок сделать Генке, и что придётся думать самостоятельно. Я долго ломал голову, а потом решил: «Ну чего зря мучиться. Взять да и спросить у самого Генки. А всякие там сюрпризы и секреты ни к чему».
Я позвонил Генке по телефону и объяснил ситуацию.
— Это хорошо, что ты со мной решил посоветоваться, — сказал он. — А то, действительно, подаришь какую-нибудь дребедень, которая мне и не нужна совсем. Так что, если не жалко, подари твою немецкую модельку старинного автомобиля. У меня две модели есть, так что вроде как коллекция начнёт подбираться.
— Конечно не жалко, — сказал я. — Только у моей модели руль отбит и колесо плохо держится.
— Ерунда, — сказал Генка. — Приклею. И вот ещё что. Раз уж я знаю, что ты мне подаришь, так дари сегодня. Чего зря целый месяц ждать.
— Идёт, — согласился я.
Я нашёл приличную коробочку из-под маминых духов, положил в неё машинку и, обвязав коробочку розовой лентой, пошёл к Генке. Я поздравил его с наступающим днём рождения и вручил презент. Генка был страшно доволен.
А ближе к вечеру он пришёл ко мне и, вынув из кармана мою коробку с розовой лентой, сказал:
— Серёга, ты меня извини, пожалуйста. Но я это… передумал. Подари мне лучше, если можешь, пару поплавков из пенопласта, которые твой отец делает. А то, понимаешь, стал готовиться к сезону — и ни одного приличного поплавка.
— О чём разговор! — сказал я. — Я тебе пять поплавков дам. И в придачу блесну. А машинку ты оставь. Может, всё-таки соберёшь коллекцию.
На другой день в школьной раздевалке Генка подошёл ко мне и протянул знакомую коробку, перевязанную лентой. Я вытаращил глаза.
— Что?! Опять передумал?
— Да нет, — сказал Генка. — Это тебе. Подарок. И у тебя ведь скоро день рождения. Так что я тоже заранее решил.
— Как это — скоро? У меня же через три месяца?!
— Пустяки. Время быстро пролетит. И потом, я, может быть, в июне в лагерь уеду и не смогу к тебе на рождение прийти.
Я поблагодарил Генку и, развязав ленту, открыл коробку. Там лежал знаменитый Генкин перочинный ножик, у которого было три лезвия, консервная открывашка, шило, отвёртка, пилка, ножницы, штопор, вилка, зубочистка и даже щипчики для бровей.
— Нет, Генка, — сказал я. — Я такой дорогой подарок не возьму.
— Бери, бери, — сказал Генка. — Он мне совершенно ни к чему. И потом, у моего деда такой же есть. Он мне обещал отдать.
На уроках я беспрерывно крутил в руках ножичек и думал: «Нехорошо получается. Генка вон мне какой подарок отгрохал. А я ему всякой ерунды надавал».
В тот же день вечером я пришёл к Генке и принёс ему ручной компас, упакованный в известную коробочку с лентой.
— Мне прямо неудобно, — сказал Генка. — Ты меня задарил совсем, честное слово.
И на следующий день он притащил мне в коробке старинный погнутый пятак.
— Собирай коллекцию, — сказал он. — Давно пора стать нумизматом.