к быстро смелость превращается в отчаяние, а потом – в бесшабашность. Она все равно скучает по Гансу. Он находится в казарме под Штутгартом, готовый несговорчивый солдат немецкого рейха. Интересно, разбирают ли его маленькую коробку с вещами так же тщательно, как вещи в комнате мальчиков?
Она поворачивается к своим детям, сын торговки фруктами коротко вздрагивает, но ничего не говорит. Какие же они все-таки хорошенькие, ее заспанные, одетые в ночные рубашки дети! Впрочем, униформенные белые блузки и коричневые рубашки уже притаились в шкафах, скоро их снова наденут и выставят напоказ, а вчера пришло письмо от Ганса, он просит денег на офицерские брюки, которые хочет купить. Мать отдавала партии детей одного за другим – пусть и неохотно, но отдавала – и в благодарность партия переворачивает их дом вверх дном. К счастью, на шее у нее крестик, за который можно держаться, и дома не найдется ничего, за что полагается длительный арест. Она об этом позаботилась.
После прихода полицейских мать сказала, что ей нужно в пекарню. Сын торговки фруктами не хотел ее отпускать, однако его командир – типичный гестаповец в длинном кожаном пальто – только рассмеялся.
– Прошу, – сказал он, – мы никогда не запретим немецкой матери накрыть завтрак для своей семьи.
Пока они осматривали шкафы в гостиной, мать взяла свою корзинку для покупок, поднялась в комнату мальчиков и забрала все, что показалось ей подозрительным: книги, тетрадки, письма. Сейчас они спрятаны у живущих поблизости друзей. Потом мать побежала к пекарю, где купила самую большую буханку, которая теперь лежит в корзинке.
Командир выходит из комнаты мальчиков с самодовольной улыбкой на губах, которая адресована не столько семье Шолль, сколько всему миру, – сейчас славное время для нахрапистых людей. Неужели она что-то упустила? Конечно, времени было мало, в спешке легко проглядеть что-нибудь важное… Командир спускается по лестнице так неторопливо, словно у него есть все время этого мира, и небрежным взмахом отпускает сына торговки фруктами. Тот с нескрываемым облегчением кивает матери, словно говоря: «Не обижайтесь, фрау Шолль».
Командир становится на его место и осматривает детей взглядом профессионального оценщика скота: этого – обратно в хлев, этого – на бойню. По-прежнему улыбаясь, он задерживает взгляд на Инге, еще дольше смотрит на Вернера, потом переходит к Лизерль и, наконец, останавливается на Софи.
– Ты, ты и ты!
Палец повторяет путь его глаз, указывая сначала на Инге, потом на Вернера и на Софи, которая смотрит на палец так, будто вот-вот укусит.
– Оденьтесь и пройдите со мной, – говорит гестаповец, – вы арестованы.
На мгновение воцаряется тишина. Первой отмирает Софи. Инге и Вернер следуют за ней – медленно-медленно, словно пробуждаясь от глубокого сна.
– Давай-давай! – кричит сын торговки фруктами.
Мать ловит ртом воздух, пытаясь вдохнуть, но не может:
– Господи, помоги мне найти слова…
Отец тоже отмирает. Расцепляет сложенные на груди руки и подается вперед, поворачивая свой видный нос в сторону командира. Тихо, но твердо говорит:
– Инге нужна мне в конторе. Она мой секретарь. Вы не можете ее забрать.
– Послушайте… – начинает командир, но тут, не дождавшись от Господа нужных слов, вмешивается мать:
– Вы не можете арестовывать детей, такого просто не может быть!
– Послушайте, – снова повторяет гестаповец и, кажется, удивляется, что на этот раз никто его не перебивает. Видимо, он даже не продумал фразу до конца, поэтому начинает с самого начала: – До Берлина дошли сведения, что здесь, в Ульме, юноши и девушки себе на уме. Называют себя членами гитлерюгенда и «Союза немецких девушек», но цепляются за старые традиции, которые не имеют ничего общего с идеалами нашего фюрера, а то и противоречат им. Молодежное движение от первого ноября тысяча девятьсот двадцать девятого года, также известное как «МД.1.11». Вам это о чем-нибудь говорит?
Командир устремляет высокомерный взгляд на мать. Она стискивает зубы – конечно, говорит, только теперь каждое слово будет использовано против них. «Мои спутники» – так Ганс называл мальчишек, с которыми они с Вернером общались, с которыми ходили в походы на север и пели скандинавские песни. Мать знала об этом ровно то, что слышала краем уха, подавая на стол чай с пирогом. В Молодежном движении нет места женщинам, тем более – матерям. Однако обрывки разговоров, которые до нее доходили, были безобидными мальчишескими мечтами о далеких народах и силах суровой природы, о кострах и жизненной силе. Разве не тем же самым гитлерюгенд завлекает детей? Обещанием приключений, которое гитлерюгенд никогда не сможет выполнить, потому что все его начинания принадлежат не молодежи, а рабски подчиняются одному-единственному мужчине, которому уже почти пятьдесят?
– Вот почему вы забираете моих детей. Завидуете тем, кто не позволяет себя поглотить?
Неужели она произнесла это вслух? Должно быть. По крайней мере, шепотом – Лизерль испуганно распахивает глаза. Но командир ничего не слышит, а если и слышит, то ему все равно, он считает мать забавной старушкой, на которую не стоит тратить слишком много времени и слов.
Поэтому он поворачивается к отцу:
– Как немец моего поколения, которому пришлось пережить потрясения эпохи, вы должны согласиться со мной – необходимо принимать жесткие меры, чтобы сохранить единство. Если за обвинениями ничего не стоит, мы вернем ваших детей живыми и невредимыми. Даю вам слово.
«А что, если стоит?» – хочет спросить мать, но в следующую секунду почти одновременно возвращаются дети. Они переоделись в шерстяные свитера – сейчас ноябрь, на улице холодно, вчера шел снег.
В прихожей дети молча надевают ботинки и пальто. Сопровождавший их сын торговки фруктами с напыщенным видом стоит рядом и не знает, куда себя деть. Он нетерпеливо покашливает, когда Инге собирается взять шапку с перчатками, и девочка решает этого не делать.
– Мой старший сын был командиром отряда юнгфольк, – рычит отец, – он будущий офицер и сейчас на казарменном положении в Штутгарте. Когда он узнает об этом…
Теперь уже перебивает командир, он издает странный пронзительный звук, который, видимо, должен быть смехом. Губы, растянутые в широкой усмешке, почти не шевелятся:
– Можете не беспокоиться о своем Гансе в Штутгарте. Мы о нем уже позаботились.
Надменно присвистнув, он подгоняет своего подчиненного. Сын торговки фруктами послушно хватает одной рукой Инге, а другой – Вернера, и теперь ему нечем схватить Софи. Беспомощность его одновременно смешна и печальна. Мальчик, почему бы тебе не взять на себя фруктовый магазин родителей и не дать Софи яблоко, как в старые добрые времена?
– Спасибо, я и сама дойду! – фыркает Софи.
Мать предпринимает последнюю попытку защитить детей. Она понимает, что ничего не добьется, но все равно не может удержать язык за зубами.
– Так не пойдет! – кричит она. – Муж уже объяснил, дети нужны нам здесь, они помогают во всех делах. Их нельзя арестовывать, да и на каком основании? Почему?..
Однако гестаповцы покидают дом, забрав с собой конфискованное добро – троих детей, которые некогда были ревностными сторонниками партии. Теперь это ничего им не дает.
На несколько секунд в помещении воцаряется тишина. Во дворе раздается гудение мотора – его слышно, несмотря на выпавший снег, потом гудение становится тише и затихает вдали. Мать крепко сжимает в пальцах крестик, отец понуро опускает голову, Лизерль беззвучно плачет.
– Это из-за меня, – глухо произносит отец через некоторое время, – они нацелились на меня, и это меня они хотят наказать.
Мать вздыхает. Он никак не хочет понять, что дети имеют свои убеждения и сами принимают решения.
– Что нам теперь делать? – всхлипывая, спрашивает Лизерль.
– Если они что-нибудь сделают с моими детьми, – бормочет отец, – то я поеду в Берлин и убью его.
Мать смотрит на большую буханку, сиротливо лежащую в корзинке.
– Приготовлю-ка я поесть, – говорит она.
Лето 1942 года
С тех пор как приехала Софи, Алекс переживает своего рода дежавю: снова выступает в роли еще одного брата, прогуливаясь с Шоллями по летним провинциальным пейзажам, как прежде прогуливался с Пробстами. Софи раздобыла палатку на троих, они разбивают ее, как только начинают болеть ноги от долгой ходьбы – где бы ни находились. У них нет ни плана, ни цели. Только бы куда-нибудь уйти! По ночам они спят рядом, Ганс лежит посередине, как некогда Кристель лежал между Алексом и Ангеликой. Сейчас, конечно, все иначе: Алекс не влюблен в Софи. Ему не приходится полночи томиться тоской из-за того, что он близок к желанной девушке и одновременно с тем бесконечно далек от нее, безжалостно отделенный ее спящим братом. Напротив, стоит залезть в уютную палатку, как голова кажется легкой и пустой, перешептывания Ганса и Софи – как успокаивающее журчание ручейка, и Алекс сразу же засыпает.
В некотором смысле сейчас Алексу лучше, чем было с Ангели, пусть даже он никогда себе в этом не признается. Что такое безмятежный сон по сравнению с великой любовью! Впрочем, преуменьшать заслуги сна тоже не стоит – благодаря ему днем Алекс пребывает в необычайно хорошем настроении.
Возможно, дело еще и в солнце, которое светит так старательно, словно хочет загладить вину за дождливую погоду во время прошлогоднего путешествия на лодке. Солнце больше не кажется лживым, скорее последовательным – беспощадно печет, обжигает кожу, если вдруг проявить неосторожность. Столь же неистово следует гореть и людям, гореть чем угодно, а лучше всего – искусством! Созидание, страдание, страсть – недаром эти три слова созвучны!
Но здесь, среди пышной зелени и веселой болтовни, страданиям нет места: Алекс громко смеется над какой-то шуткой, которую рассказал Ганс, а Софи собирает цветы на обочине. Она вплетает их в волосы – красиво, пусть даже ненадолго, потому что под палящим зноем цветы быстро вянут. Потом они играют в игру: Софи должна назвать латинским именем каждое растение, на которое Ганс и Алекс укажут пальцем, и каждый раз ей это удается.