– Это не волшебство, – отмахивается Софи, когда Алекс громко выказывает свое восхищение, – не зря же я изучаю биологию, Шурик!
С тех пор как Софи узнала, что дома Алекса называют исключительно Шуриком, она больше не хочет называть его никак иначе. Из ее уст это прозвище звучит несколько странно, потому что она не может выговорить русскую букву «р», однако Алекс не возражает. Он не хочет показаться грубым, а Софи всегда лукаво улыбается, когда произносит это имя. «Ах, Шурик!» Ганс каждый раз удивленно приподнимает брови.
Стоит рядом оказаться какому-нибудь водоему, как приходится останавливаться на привал – Софи обязательно хочет искупаться. Алекс отворачивается, чтобы она могла раздеться, и Ганс забавы ради прикрывает ему глаза рукой:
– Не хочу, чтобы жених Софи вызвал тебя на дуэль.
Вдали раздается голос Софи:
– Ты дурак, Ганс! Какой же ты дурак! – Она смеется, но кажется, будто слова Ганса не просто шутка.
Алекс слышит шаги и громкий всплеск. Ганс наконец убирает свою руку. Над поверхностью воды виднеется лишь темноволосая голова. Алекс восхищен тем, как Софи плавает: даже при сильном течении движения ее плавные и сильные, и по ним никогда нельзя сказать, плывет Софи по течению или против него.
– В этом нет ничего особенного, Шурик. Как-никак, я училась плавать в реке, – говорит Софи после того, как вытерлась и снова оделась. Она отмахивается от комплимента, однако улыбается, когда произносит «Шурик».
Ганс рассказывает, что раньше Софи стриглась очень коротко и вместо женской одежды носила их с Вернером старые рубашки и брюки. По его словам, гестаповцы забрали Софи только потому, что приняли за мальчика, и как только поняли свою ошибку, то сразу же ее отпустили.
Алекс не знает, правда это или нет, ведь раньше Софи была активисткой в «Союзе немецких девушек» и отличалась своенравностью – не меньшей, чем Ганс. Однако история все равно смешная, и Алекс громко смеется и смотрит на Софи, которая сидит на траве, задрав нос к солнцу.
– Сейчас никто не примет ее за мальчика, – говорит Алекс, а Ганс отвечает только:
– Ну-ну.
Летом дни бесконечны, но вечером Алекс и Софи достают карандаши и альбомы для рисования.
– А ты, Ганс, принеси дров для костра! – командует Софи.
Учитывая властный тон Софи, легко представить, какую деятельность она развернула в «Союзе немецких девушек». Ганс только усмехается и, не сказав ни слова, уходит.
Софи издает громкий смешок, а потом замолкает и начинает работать, низко склонившись над лежащим на коленях альбомом.
Алекс не знает, что рисовать. Он начинает с пейзажа, переносит на бумагу верхушки деревьев и возвышающиеся за ними силуэты гор, но результат ему не нравится. Тогда он пробует нарисовать белку, которая отважилась приблизиться к ним в поисках пищи, однако торопливый и потому громкий штрих заставляет зверька насторожиться и убежать.
Алекс не понимает, что происходит и почему у него ничего не получается – быть может, все дело в вечернем зное. «Интересно, как дела у Софи», – думает он и смотрит на нее краем глаза.
Софи сидит прямо, как прилежная ученица, и крепко сжимает в кулаке карандаш. И смотрит на него. Странно смотрит. Алекс не может сказать, что именно его смущает – возможно, загадочный блеск в глазах, который ему незнаком, и подергивание уголков губ, которого он никогда раньше не видел. И смотрит она так уже давно, уверен Алекс, поэтому у него ничего и не получается. Теперь она, конечно, отводит взгляд, однако делает это недостаточно быстро, и взор ее бесцельно мечется по сторонам. Софи прикрывает свой рисунок рукой, но уже слишком поздно. В тонких карандашных штрихах Алекс узнает свой профиль.
Софи громко вздыхает, словно собираясь что-то сказать, но не говорит. Теперь Алекс чувствует, что должен что-то сделать, но не знает, что именно: похвалить рисунок или притвориться, что ничего не видел? А потом Софи вдруг начинает смеяться. Алекс не понимает почему, смех звучит слишком пронзительно, однако он благодарен и просто смеется вместе с ней.
– Ах, Шурик! – выдавливает Софи сквозь смех и, немного успокоившись, говорит: – У меня для тебя кое-что есть.
Она исчезает в палатке, и Алекс чувствует себя ужасно неловко. Обычно это он страдает без надежды на ответное чувство – по крайней мере, подобный опыт у него есть. Стоит ли рассказать Софи об Ангелике? Не будь его сердце давно и безнадежно отдано другой, то, быть может, при определенных обстоятельствах… Но опять же Софи помолвлена или скоро будет, взгляд ее, скорее всего, означал не более чем художественный интерес. Все это – одно большое недоразумение.
Вскоре Софи возвращается и протягивает Алексу книгу. В первую секунду он думает, что это запрещенная книга, даже надеется на это. Однако потом видит название: «Альмаида. Роман о страсти молодой девушки».
Любовный роман. Никакого недоразумения.
– Пока читала, я то и дело вспоминала о тебе, Шурик, – поспешно бормочет Софи, отводя взгляд, и Алекс так же поспешно берет подарок и убирает в рюкзак – будет неловко, если Ганс обнаружит книгу. Алекс как наяву видит его усмешку и приподнятые брови…
– Спасибо, – пробормотал он, – большое спасибо. Это было совсем необязательно…
– Вовсе нет, – возражает Софи.
Тем временем начинает смеркаться. Они с Софи снова берут в руки карандаши и альбомы, но не рисуют, а молча глядят на лесную чащу, из которой вот-вот должен появиться Ганс, который сгладит неловкость. Алекс немного жалеет, что позвал Софи к себе домой. В такой атмосфере невозможно будет рисовать, но и не приглашать Софи он теперь не может, и потому с некоторой тоской думает о Лило.
Лило – молодая женщина, которую Алекс встретил на художественных курсах. Весной у нее погиб муж, и теперь она живет в слишком большой для нее одной квартире. Лило нуждается не столько в утешении, сколько в помощи: Алекс частенько приезжает к ней на велосипеде, привозит что-нибудь – карандаши и бумагу, черный чай. Алексу нравится ей помогать, это освобождает голову от мыслей. К тому же теперь он впервые после отъезда Ангелики чувствует себя немного нужным. А еще в компании Лило хорошо работается. Рисовать с ней так же естественно, как молчать с Гансом. Порой они отправляются в зоопарк и рисуют животных, они могут рисовать часами, забыв об окружающей их войне. Они всегда вдвоем, однако это никогда не было так неловко, как с Софи.
«Возможно, стоит отдать “Альмаиду” Лило», – думает Алекс, ведь Лило наверняка лучше него знает, что делать с этим любовным романом.
Когда Ганс наконец появляется из леса – с ободранными коленями и жалкой охапкой тоненьких веток под мышкой, Софи и Алекс встречают его с такой бурной радостью, как если бы он вернулся из дальнего путешествия. С облегчением вздохнув, они убирают принадлежности для рисования и разводят костер из скудной добычи Ганса. Костер горит плохо, и все же Алекс счастлив, что они снова втроем, как два брата и сестра. Софи снова ведет себя непринужденно и много смеется, но уже не так пронзительно, как раньше, а когда костер гаснет, она старательно тушит последние тлеющие угольки. Потом все трое заползают обратно в палатку, и Алекс, зажатый между Гансом и стенкой палатки, мгновенно засыпает. Ему снится Ангели.
Лето 1942 года
До чего мрачным стал город! Днем серо, особенно по сравнению с солнечным сельским пейзажем, а ночью – вообще кромешная тьма. Уличные фонари больше не горят, а из окон домов не должно пробиваться ни лучика света. Кажется, что даже звезды потухли, а луна болезненно побледнела.
Элизабет подходит к светомаскировке очень ответственно. Говорят, что Кёльн уже разрушен – в газетах публикуют страшные фотографии! – а поскольку в Мюнхене воздушная тревога звучит все чаще и чаще, то Элизабет порой задергивает тяжелые красные гардины средь бела дня, превращая особняк Шморелей в мрачную пещеру.
– Она просто не хочет выслушивать упреки соседей, – ворчит Алекс, когда злится на мачеху по какому-либо поводу, а отец всегда отвечает:
– Она беспокоится.
Особенно она беспокоится, когда к Алексу приходят гости, по большей части сокурсники, однако среди них всегда есть какой-нибудь художник, писатель, или артист, или музыкант, который даст камерный домашний концерт, или профессор, который расскажет о своих научных открытиях. Такое разнообразие гостей объясняется главным образом неподражаемой способностью Ганса к убеждению. Если какой-то человек кажется ему потенциально интересным собеседником, то он пытается добиться его внимания с таким пылом, с каким не ухаживал ни за одной девушкой. Он обещает взамен чай, вино и любознательных слушателей, а где в наше время можно говорить и слушать умные вещи, не опасаясь слежки и доносов? Последний аргумент срабатывает почти всегда, и пока никто не пожалел, что уступил уговорам Ганса.
Одна Элизабет не готова уступать – постоянно врывается в гостиную посреди лекции или чтения и спрашивает, принести ли еще чего-нибудь поесть или выпить. При этом она мало что может предложить: времена фаршированных яиц и медовых коврижек прошли, теперь даже ее высокопоставленные братья не решаются проносить товары в обход продовольственных карточек. Элизабет все равно ничего бы не приняла, и по крайней мере здесь Алекс с ней согласен: от партийных чинуш ему ничего не нужно.
– Иди спать, мама, – говорит ей Алекс больше десятка раз за вечер. Порой даже отец, проснувшись, спускается и спрашивает, когда она ляжет спать, мол, Шурик и сам может развлечь своих гостей. Но Элизабет не может спать – призраком бродит по дому, пока не уйдет последний гость, которым почти всегда оказывается Ганс, а потом с такой силой захлопывает за ним входную дверь, что грохот на весь дом.
Поэтому Алекс считает, что «вечера чтений», как называет эти нерегулярные собрания Ганс, лучше проводить не у него дома. Не потому, что они представляют какую-либо опасность, нет. Разговоры о политике если и ведутся, то в высшей степени теоретические. Просто Алекс предпочитает чаще бывать вдали от дома, тем самым спасаясь от вечных забот Элизабет.