Быть может, следует сбросить с плеча чужую руку, начать все отрицать, воскликнуть: «Что вы себе позволяете?!» Или нет, лучше сохранять спокойствие, придать лицу невозмутимый вид, Ганс даже не знает, чего на самом деле хочет от него этот человек.
– Вот как, – говорит Ганс, слегка улыбаясь, – и вы не донесли на нас?
Вилли Граф изумленно округляет глаза:
– Что? Зачем мне было это делать?
Ганс пожимает плечами. Он не знает. Он задал себе этот же вопрос, когда увидел сбегающего Алекса, и тоже не смог придумать ни одной разумной причины донести на него. В эту секунду Ганс понимает, что Вилли Граф – разумный человек. Надо узнать его адрес. Этот Вилли должен услышать о «Белой розе».
Ганс расслабляется и сразу же чувствует, как от усталости конечности снова наливаются свинцовой тяжестью.
– В таком случае я бы хотел выразить вам признательность и за это, – говорит он, – от имени Алекса Шмореля и от себя лично.
– И я вам признателен, – улыбается Вилли.
Не успевает Ганс спросить, о чем речь, как они выходят в атриум, и Вилли Граф растворяется в толпе студентов. Возможно, однажды Ганс еще встретит своего нового знакомого на лекции по философии – он не удивится, если Вилли окажется одним из многочисленных слушателей профессора Хубера. На мгновение Ганс задумывается о том, чтобы пойти на лекцию… Но сейчас он едва стоит на ногах, а вечером еще должен вернуться к Алексу, чтобы продолжить писать антигитлеровские листовки. Ему нужно хотя бы несколько часов поспать.
На улице дождь, холодные капли падают на лицо, не давая заснуть, и, несмотря на головокружение, Гансу кажется, что пошатывается он не слишком заметно. У него еще оставалось немного мелочи. Как же хочется в кои-то веки сесть на трамвай! Но в следующую секунду Ганс замечает на противоположной стороне улицы магазин с канцелярскими товарами. Им с Алексом нужны конверты и бумага. Ганс со вздохом прячет деньги обратно в карман. Усталость может стать серьезной проблемой: он может снова задремать где-нибудь на людях, в худшем случае – даже скажет что-нибудь во сне, и не всегда рядом окажется такой порядочный человек, как Вилли Граф. «Не зря же ты изучаешь медицину», – говорит себе Ганс. Нужно достать какое-нибудь стимулирующее средство, что-то, что попадет прямиком в кровь и будет сильно отличаться от этого бесконечного кофезаменителя. Он улыбается при мысли о том, что вскоре будет бодр и полон сил, как это обычно бывает только весной. Затем переходит улицу и заходит в магазин.
Лето 1942 года
Ганс звонит в дверь Софи, прислушивается и звонит снова. Из квартиры не доносится ни звука. Он смотрит на часы. Неужели он пришел слишком рано? Нет, это Софи сегодня непунктуальна. Будем надеяться, что она не забыла о совместном обеде. Мама прислала ей посылку, полную деликатесов, – отыскала в Ульме многое из того, что трудно найти в Мюнхене. Свежие овощи, сыр, быть может даже мясо – при одной мысли слюнки текут. Будем надеяться, Софи скоро вернется.
По крайней мере снова светит солнце, и сигарета, возможно, немного притупит чувство голода. К тому же Ганс вынужден признать, что Софи очень повезло с ее первой настоящей студенческой комнатой. Находится она в прекрасном месте: неподалеку от Английского сада, где течет ручей Швабингербах и щебечут птицы. Ганс со своим жалким соседским садом – пусть даже с белыми розами! – просто отдыхает.
Он курит, прислонившись к стене дома. Мимо то и дело проходят люди – спешат в университет студенты, неторопливо гуляют мамы с колясками, некоторые прохожие приветствуют Ганса улыбкой. Он улыбается в ответ и мысленно смеется: «Если бы они только знали, если бы только знали!»
Не прошло и двух недель, как он продиктовал Алексу первые строки своей предательской с точки зрения правительства листовки, а всего несколько часов назад он бросил в почтовый ящик последние экземпляры уже четвертой листовки. Во второй и третьей Алекс вписывал куски от себя, однако эта четвертая целиком и полностью принадлежит перу Ганса. «Надо обращаться к верующим, – рассуждал он, – к истинным христианам, их так много, они не могут соглашаться с этим преступным государством. Надо обращаться к верующим!»
Алекс согласился, но добавил, что мало что в этом понимает. Да, он верит в Бога, но остальное не может выразить словами, ему и не надо. Поэтому Алекс снова взялся за техническую сторону работы, а Ганс полностью посвятил себя написанию листовки. Как бы ему хотелось обсудить с кем-нибудь свой текст! Желательно с человеком, разбирающимся в религии, например со стариком-теологом, у которого останавливалась Софи после приезда в Мюнхен. Они с сестрой частенько захаживают к нему. Ганс послал старику все четыре листовки, однако тот, похоже, не намерен об этом распространяться: в прошлое воскресенье во время чаепития он, как обычно, говорил с Гансом и Софи только об основах католического экзистенциализма. Но он наверняка читал листовки, Ганс в этом совершенно уверен, быть может, одна или две формулировки даже показались ему странно знакомыми, и однажды он снова встретит ее в какой-нибудь книге из своей разнообразной коллекции. Ганс не может выразить словами, сколькими знаниям он обязан этому человеку и его библиотеке.
Сигарета докурена, Ганс растирает окурок носком ботинка. Странно, что Софи до сих пор не пришла, обычно она довольно обязательна. Вдруг Ганс чувствует, как внутри поднимается смутный страх. С Софи ничего не могло случиться, он ведь никогда не посылал ей листовки. Ганс предполагал, что кто-нибудь расскажет ей о них, и, вероятно, так оно и произошло. После того судьбоносного вечера у Эйкемайера больших собраний не было, однако теперь Софи в разговоре неоднократно ссылается на различные отрывки из листовок, разумеется, не называя их.
Ганс втайне надеялся, что профессор Хубер упомянет «Белую розу» во время одной из своих лекций или в личной беседе – хотя бы вскользь, хотя бы в виде аллюзии. «Мы должны что-то сделать!» Однако во время лекции Хубер ведет себя как всегда и даже после не говорит ничего особенного, как бы ни старался спровоцировать его Ганс. А еще последние несколько дней ему на пути постоянно попадается Вилли Граф – и в университете, и в городе, они с улыбкой кивают друг другу, иногда обмениваются парочкой слов. Гансу кажется, что с каждой встречей Вилли Граф выглядит чуть серьезнее, чуть задумчивее, но трудно сказать, связано ли это с листовками.
Трауте оказалась единственным человеком, отреагировавшим открыто. В перерыве между двумя лекциями она затащила Ганса в кладовую и показала ему листовку – первую, самую первую листовку, которую Ганс вложил в конверт. Трауте настойчиво спросила, известно ли что-нибудь Гансу, имеет ли он отношение к этой организации. Ганс только пожал плечами и мрачно прошептал, что есть вещи, о которых не следует спрашивать. Потом прошел мимо нее, направляясь к дверям, и чувствовал себя не пойманным, но гордым: Трауте сказала «эта организация».
Вечером того же дня она неожиданно появилась у него на пороге:
– Дай знать, если я могу сделать что-нибудь для… – Трауте немного помолчала и резко выдохнула: – …для «Белой розы».
В эту секунду Гансу захотелось ее расцеловать, захотелось влюбиться в нее заново, однако вместо этого он лишь заговорщически прошептал:
– Почтовые марки.
И захлопнул дверь перед ее носом. Следует поздравить себя за такую сдержанность. В остальном поздравлять себя особо не с чем – Ганс вынужден признать, что в Мюнхене пока ничего не изменилось. Смотрители квартала, эти дворники в униформе, продолжают с важным видом патрулировать улицы, студенты продолжают сидеть на занятиях, бездумно записывая всякий вздор, а из радио продолжают звучать голоса Гитлера, Геббельса и Цары Леандер. «Надо набраться терпения», – говорит себе Ганс, не прошло и двух недель с тех пор, как он продиктовал Алексу первые строки манифеста «Белой розы», надо и дальше сеять семена ясных слов, тогда и пожнешь сопротивление. Ганс поднимает голову к солнцу и снова уверенно улыбается, заслышав знакомые шаги – стук старых ботинок Софи по булыжной мостовой. «Наверное, она задержалась на лекции», – думает Ганс, но потом понимает, что Софи идет со стороны, противоположной университету. Он машет сестре рукой, однако та его даже не видит. Софи идет вперед, не разбирая дороги, небрежно засунув под мышку папку, из которой торчат несколько листов, которые, кажется, вот-вот улетят. Волосы у нее всклокочены. Она сама не своя.
– Ты откуда? – спрашивает Ганс, когда она подходит к входной двери и вместо приветствия сует ему папку, а сама принимается искать в сумочке ключ.
– Я? – спрашивает Софи так, словно речь может идти о тысяче других людей, и, не поднимая глаз, продолжает копаться в сумочке: – Я была у Шурика.
На этот раз она произносит это имя без улыбки.
– У Шурика? Аж с утра? – весело отзывается Ганс. – Можно ли напомнить тебе о женихе, который сейчас на фронте?
Он считает справедливым подтрунивать над Софи из-за ее очевидной влюбленности. В конце концов, Софи всегда упрекала его в ветрености, не давая возможности объясниться. Правда, обычно он разбивал сердца ее подругам, которые потом плакались ей в жилетку, поэтому в некоторой степени ее гнев всегда был понятен.
– Мы просто рисовали, – раздраженно шипит Софи и вставляет в замок наконец-то найденный ключ.
Они молча входят в дом и поднимаются по лестнице, Ганс, который по-прежнему держит в руках папку, идет у Софи за спиной – не смеет догонять, а она даже не оборачивается, чтобы взглянуть на него. Должно быть, утром у Алекса произошло что-то неприятное. Что бы это ни было, Ганс не может себе представить, чтобы Алекс умышленно обидел Софи, но случайно – да, пожалуй. Алекс порой бывает безжалостным в своей честности.
Комната Софи меньше комнаты Ганса, обставлена скудно, но уютно. Ганс сразу же падает на диван, а Софи достает из своего единственного шкафа картонную коробку, а из нее – кочан капусты, большой кусок сыра, немного масла и отбивные, на которые Ганс так надеялся.