Алекс все понимает, он вовсе не хочет умирать, однако… Однако эти метания, разрывающие грудь, эта чуждая униформа у него в шкафу, Россию насилуют, и он – один из ее насильников, и это приводит его в отчаяние, но сейчас он сидит на диване у Лило и не может перестать улыбаться.
Алекс усилием воли заставляет себя не погружаться в свои мысли полностью, не предаваться полностью мечтам о России, у него остались дела здесь. Дела, которые необходимо уладить. Он моргает несколько раз, потом жмурится что есть мочи – и исходящий от Лило свет становится тусклее. Нельзя забыть, зачем он на самом деле сюда пришел. Не только для того, чтобы попрощаться и оставить ключи. Печатную машинку он с благодарностью вернул соседу: «учебные цели» временно достигнуты. Остается избавиться от гектографа. Если оставить его дома, то рано или поздно кто-нибудь на него наткнется: Njanja во время уборки или Элизабет, которая вечно сует повсюду нос. В худшем случае – гестапо.
Алекс откашливается и разглаживает брюки:
– Лило, есть одно дело…
Лило обеспокоенно приподнимает брови, как будто уже знает, что он собирается сказать.
– В коробке, которую я принес, находится копировальный станок, который мы с Гансом…
– И знать не хочу.
Голос Лило звучит тихо, но решительно.
– Но…
– Нет, Алекс, нет. Не говори больше ни слова. Если хочешь, можешь оставить коробку в кладовке. Там лежат старые вещи Отто, и никто, даже уборщица, никогда туда не заходит. Оставь свою коробку там, но больше ничего не говори. Я не знаю, что внутри, и не знаю, что вы с Гансом задумали. Я ничего не знаю, потому что ты мне ничего не говорил.
На губах Лило мелькает улыбка, но уже через мгновение лицо ее снова принимает озабоченное выражение. Алекс относит коробку с гектографом в отведенную ему кладовку. После этого они оба немного расслабляются, Лило снова включает музыку и заводит речь о немецком кофе, и они, как обычно, шутят.
Через некоторое время Алекс говорит:
– Ну все, Лило. Мне пора.
На прощание они коротко обнимаются, почти не касаясь друг друга, и Алекс уходит, ни разу не оглянувшись.
Лето 1942 года
Вчера снова засиделись допоздна. Шумит голова. Не от алкоголя – он выпил совсем немного, – а от разговоров, которые до сих пор эхом отдаются в ушах, перекликаясь с вокзальным шумом. Перед мысленным взором встает русская родина, безмолвная и заснеженная, – на дворе разгар июля, однако в воспоминаниях Алекса она всегда бела, как роза, всегда покрыта белым дымящимся снегом.
Вчера снова засиделись допоздна – отмечали прощание с Германией: они с Гансом собрали разношерстную компанию друзей и знакомых, сокурсников и товарищей, некоторые приехали аж из Ульма. Архитектор Эйкемайер, еще не вернувшийся в Краков, снова предоставил для встречи свою мастерскую, за что Алекс был безмерно ему благодарен. Родители не запретили бы проводить прощальную вечеринку в своем доме, однако беспокойство их ощутимо даже тогда, когда Ганс приходит в гости один.
– Он фанатик, – однажды шепнула Элизабет отцу, когда думала, что Алекс не услышит. – Ты только посмотри на него. Один взгляд чего стоит. Это глаза фанатика. Помяни мое слово: однажды этот Ганс погубит нашего Шурика.
Отец ничего не сказал в защиту Ганса, просто задумчиво покачал головой и промолчал. Порой родители вгоняют Алекса в пучину отчаяния.
Эйкемайер тоже был в некотором отчаянии от вчерашнего, он, вероятно, ожидал очередной вечер чтения – с классической музыкой и «Атласным башмачком». И без такого количества людей. Всего остального было мало: вина, чая, особенно сидячих мест, из-за чего большинство гостей устроились на полу и с полупустыми стаканами произносили тосты за что угодно, но только не за победу. Профессор Хубер тоже пришел, он выглядел таким взволнованным, как будто это ему предстояло идти на фронт.
– Какая честь, – бормотал он, – наш доблестный вермахт!
Вчера его хромота и странное из-за полупарализованных губ произношение особенно бросались в глаза. Спорить с профессором никто не хотел, поэтому он говорил что ему вздумается. Только Вилли Граф, которого привел на встречу Ганс, вздрагивал каждый раз, когда слышал о «доблестном вермахте».
Вилли долгое время прослужил в России, поэтому повторный призыв стал для него потрясением. О проведенном там времени он рассказывал мало, но Алекс и не спрашивал – скоро он и сам все узнает, скоро он познает Россию, впервые за двадцать с лишним лет!
Алекс взволнованно идет по перрону, оглядываясь по сторонам в поисках знакомых лиц. Одинаковая форма, одинаковые прически – все выглядят одинаково, и Алекс тоже. Он нервно поправляет рукава, чувствует себя самозванцем, чужаком – не только здесь, среди солдат, но и в Германии вообще, и сейчас, когда Россия так близко, это ощущается особенно остро.
Внезапно он с кем-то сталкивается.
– Эй, мечтатель! Смотри, куда прешь!
Алексу нечего возразить, он и правда мечтал, мечтал о родине, как и всегда, он неразборчиво извиняется и снова высматривает Ганса и Кристеля. Кристель хотел прийти попрощаться – благо служит он в другой роте. Его младшенького только-только покрестили, и жена уже снова беременна. Кристель сказал об этом Алексу по секрету, и на этот раз Алекс отреагировал так, как полагается: без колебаний и притворства обнял Кристеля и от всей души поздравил. Ребенок должен родиться в январе, а январь – время, когда заканчивается старый год и начинается новый, возможно первый за долгое время, который принесет мир. В разговоре Алекс лишь намеком обмолвился об их с Гансом политических устремлениях. Он думает, что ему вполне удается быть честным, при этом не раскрывая лишнего. Как бы то ни было, Кристель лишь кивал и не задавал никаких вопросов.
Алекс идет вдоль ограды, отделяющей станцию от внешнего мира, отделяющей военных от гражданских, ему то и дело приходится обходить солдат, которые прощаются со своими женами или подругами, жмущимися к решетке с наружной стороны. На мгновение в душе вспыхивает надежда: «А вдруг Ангелика тоже пришла?» Но надежда эта сразу угасает: конечно, Ангелика не проделает многочасовую дорогу только ради того, чтобы помахать Алексу на прощание. Алекс бы приехал ради Ангелики куда угодно, но Ангелика прагматична. Ее письма, сестринские письма, из раза в раз становятся все короче и короче.
Ангелики нет, есть только девушки других солдат, предусмотрительно захватившие с собой платки, чтобы махать и вытирать ими слезы. Однако сейчас девушки не выглядят особенно расстроенными – болтают, хихикают, а мужчины веселы, как будто отправляются на экскурсию. Все вокруг дурачатся, смеются, фотографируются. Алекс твердит себе, что едет на войну, на войну, на эту чертову войну, однако все равно поддается общему настроению, его охватывает жажда приключений. В конце концов, путь лежит в Россию, домой! И вот он снова улыбается, как улыбался вчера Лило, губы, вопреки воле, сами растягиваются в улыбке.
– Шурик!
Знакомый голос выкрикивает его имя. Софи, как и Кристель, не могла упустить возможности попрощаться. Она умоляла Трауте уступить ей велосипед на сегодняшнее утро. Поначалу Трауте была не в восторге, ей тоже хотелось приехать на станцию, но через некоторое время она согласилась.
– В конце концов, Ганс – твой брат, а для меня он просто… – Она не закончила фразу, и на этом вопрос был закрыт.
Алекс ускоряет шаг и замечает Софи: она забралась на нижнюю перекладину и выглядывает над оградой, чтобы ее было лучше видно, портфель небрежно свисает с одного из железных прутьев. По другую сторону стоят Ганс, Вилли и два студента из их роты – Хуберт Фуртвенглер и Раймунд Самиллер, которые тоже вчера были в мастерской. Они хорошо выглядят в форме – стройные и подтянутые, хоть для пропаганды фотографируй, думает Алекс и снова одергивает куртку, убеждаясь, что она не сидит как следует, нет, эта форма ему никогда не подойдет.
– Вот ты где! Мы уже собирались объявить тебя дезертиром! – смеется Ганс и так сильно хлопает Алекса по плечу, что становится больно.
Потирая ушибленное плечо, Алекс оглядывается в поисках Кристеля и не сразу его замечает, хотя тот стоит рядом с Софи. Из-за того, что Софи забралась на ограду, Кристель на ее фоне выглядит гораздо меньше обычного, да и вообще осунувшимся.
Алекс обменивается с ними рукопожатиями через ограду и, отпуская руку Софи, слышит едва уловимый вздох и думает: «В этом вздохе скрыто больше сожаления, чем в словах остальных девушек, которые сюда пришли». Конечно, остальные девушки верят, что их мужчины вернутся героями, а Софи знает, что все бессмысленно, – это расставание, эта война. В своих письмах Фриц много рассказывал ей о жизни в Советском Союзе: о разрушенных деревнях, о смертельных эпидемиях, о бедняках в лохмотьях… Ох, если бы только Алекс мог совладать со своей улыбкой.
– Ну вот, теперь вы оставляете меня совсем одного, – грустно говорит Кристель, переводя взгляд между Гансом и Алексом. – Оставайтесь живыми и здоровыми и возвращайтесь поскорее.
У Софи в петлице жилетки ромашка, она вытаскивает ее, нервно крутит в пальцах, вставляет ее в волосы и тут же возвращает в петлицу.
– Ты не один, – со смехом отвечает Ганс. Сегодня он выглядит перевозбужденным – возможно, из-за усталости или средств, которые принимает для борьбы с усталостью. – Ты никогда не будешь один, Кристель, у тебя есть жена, дети!
– Конечно, – бормочет Кристель, – но есть мысли… с которыми я теперь останусь один на один.
Софи кивает, снова нервно вертит цветок в пальцах.
Из поезда выходит обер-лейтенант, который объявляет о том, что отправление откладывается. По перрону разносится общий стон – то ли облегчения, то ли нетерпения, трудно сказать.
Ганс и Софи говорят о своем младшем брате Вернере, которого перебросили из Франции куда-то в Советский Союз. Он должен быть где-то неподалеку от фронта, его точное местонахождение наверняка можно будет узнать позже.
– Я навещу его! – восклицает Ганс, как будто вся Россия – это маленькая деревня.