Дождь за окном стучит так громко, что выстрелов почти не слышно – или, возможно, уши слишком привыкли к этому звуку. Как бы то ни было, советских солдат нельзя обвинить в том, что они облегчают жизнь врагам. Партизаны продолжают взрывать поезда со снабжением – быть может, даже хорошо, что Ганс запасся жирком. Скоро Хуберту и Алексу прибавится работенки, однако ни работа, ни дождь не мешают Алексу проводить каждую свободную минуту на улице, с Нелли и Валей, с Дмитрием и Андреем. С его людьми. Как несправедливо! Даже если Ганс научится скакать на лошади как казак, пить водку и без остановки горланить русские песни, ему никогда не стать одним из них, он навсегда останется европейцем, «немцем до мозга костей». Возможно, Алекс чувствовал себя так же, когда был в Германии. Странная, даже пугающая мысль.
– Ты всегда хотел стать врачом? – внезапно спрашивает Ганс, обращаясь к Вилли.
Он хочет говорить, не важно с кем, не важно о чем. Никто не может ему помешать, никто его не осудит: главный врач инфекционного отделения срочно уехал, взяв с собой других ассистентов. То, что Ганс с Вилли остались дежурить на станции, – это чистая формальность. Время от времени проводятся проверки, кто-нибудь приходит и орет: мол, у одного не причесаны волосы, а у другого форма не вычищена. Это нелепо, смешно, и все же на днях Ганс расплакался – в довершение унижения. Начальник кричал, Ганс лил слезы, а Вилли, к счастью, делал вид, что ничего не видит. В последнее время Ганс крайне эмоционален, раним, как юная девушка. Например, когда старшие врачи собирают своих подчиненных и читают лекции по медицине, словно находясь в уютной аудитории почтенного университета, настроение Ганса может мгновенно измениться от добродушия до ярости. Теория звучит хорошо и ужасно важно, приправленная множеством латинских терминов, однако на практике врачам не хватает самого необходимого. Хочется кричать, плакать или смеяться в зависимости от обстоятельств. По крайней мере, больничные койки уже прибыли – стоят аккуратными рядами, как сейчас стоят солдаты, которые скоро на них окажутся. Сегодня в палате дежурит одна-единственная русская медсестра. Растянувшись поперек четырех коек, она вяло листает старый журнал с картинками.
– Вообще-то я никогда особо не интересовался медициной, – отвечает Вилли. – Я хотел изучать языки или теологию, но потом медицина показалась мне полезной, учитывая… ситуацию.
– Войну?
Вилли кивает:
– Лучше лечить, чем убивать, верно?
– Ты тоже не сторонник бессмысленных убийств? – спрашивает Ганс, сразу понижая голос. Медсестра не понимает ни слова по-немецки, однако они привыкли к тому, что для особых разговоров существует особый шепот.
– Не сторонник войны и не сторонник политики Гитлера, – шепчет Вилли.
– А когда-нибудь был? – спрашивает Ганс.
– Никогда.
Оглянувшись по сторонам, Вилли лезет в карман своего врачебного халата. Достает сигареты и спички – курить в палатах строго запрещено, однако пустым койкам это не сильно повредит. Ганс следует примеру Вилли, они сидят друг напротив друга и курят, до чего хорошо, до чего успокаивающе занять руки чем-нибудь помимо несчастного карандаша. В отдалении раздается громкий взрыв, медсестра резко садится и замирает, как настороженный зверек, однако уже через мгновение снова впадает в летаргию.
– Русские развивают бурную деятельность, – бормочет Ганс, – нужно быть настороже.
Вилли пожимает плечами:
– К сожалению, они никогда не смогут воспользоваться своими преимуществами в полной мере.
– К сожалению? – Ганс снова хватает карандаш и шутливо грозит им Вилли: – Скажите, товарищ, вы случаем не большевик?
– Хуже того, – отвечает Вилли, – я ревностный католик.
Ганс со смехом откладывает карандаш в сторону.
– И кстати, всегда им был, – добавляет Вилли.
– Если бы мы встретились десять лет назад, я бы тебе навалял, – шутит Ганс.
– Ты мог бы попробовать.
Ганс снова смеется, Вилли тоже, но быстро замолкает и, резко посерьезнев, оглядывается по сторонам. Медсестра по-прежнему поглощена своим журналом.
Вилли подается немного вперед, заговорщически берет Ганса за плечи и шепчет:
– Я до сих пор общаюсь со своими тогдашними приятелями. Ну, знаешь, с католиками, людьми, которые невысокого мнения о нашем правительстве. Противников режима много, они по всей Германии, нужно только их найти, объединить…
В следующую секунду дверь распахивается, и в помещение вваливаются три десятка солдат. Они только что прибыли с родины, и первым делом их отправили на прививку. Ганс и Вилли дружно достают шприцы. Ганс никак не может сосредоточиться, он несколько раз ставит укол слишком больно и слышит недовольные бормотания.
Ганс думает о том, что если бы они нашли соратников по всей Германии, если бы Вилли смог наладить с ними связь, то их начинание перестало бы быть жалким, а он, Ганс, оказался бы не самым бесполезным человеком на свете, а предводителем сопротивления. Не обязательно быть врачом, чтобы спасать жизни, не обязательно убивать тирана, достаточно стать политиком! Ганс с силой вонзает иглу в очередное плечо, снова чувствуя, как его охватывает пленяющая эйфория – совсем как в ту ночь, когда он написал первую листовку, или как во время обеда с Софи. Можно почувствовать дуновение величия, которое готовит ему будущее. Вилли бросает на Ганса быстрый взгляд, он тоже занят, но лицо его не утратило заговорщического выражения.
Однако на этот раз эйфория длится недолго. Вечером Ганс получает письмо от матери.
Россия, 1942 год
“Mnje nuschna loschschad, mnje nuschna loschschad…” – повторяет про себя Ганс снова и снова, он боится забыть эту фразу. Андрей ухаживает за лошадьми, такой же военной добычей, как и он сам, животные изголодали, однако несколько километров осилят.
“Mnje nuschna loschschad” – ради этой забавной фразы Ганс искал Алекса по всей округе, пока наконец не нашел в одной из крестьянских изб с соломенной крышей, Алекс сидел на доильной табуретке, бренча на балалайке не без ошибок, но с задором. Нелли благоговейно сидела рядом, положив голову ему на плечо. Вот такой должна быть голова, не тяжелой, а легкой, чтобы не мешала играть. Вокруг сидели деревенские жители, все русские, и слушали. Ганс вторгся в эту убогую идиллию только ради того, чтобы узнать, как будет по-русски «лошадь». Он, конечно, и сам знал, он понемногу учит русский, просто сейчас это слово вылетело из головы. С таким же успехом Ганс мог спросить переводчика в лагере, одного из военнопленных, которых освободили от тяжелых работ благодаря знанию иностранных языков. На самом деле даже необязательно знать, как называют лошадь русские: если бы Ганс настойчиво ткнул пальцем в желаемую лошадь, конюх Андрей бы все понял.
Однако Ганс хотел во что бы то ни стало отыскать Алекса, поговорить с ним. Он мог обойтись без перевода, но не без Алекса. Не без дружеского, ободряющего слова. Он хотел услышать подтверждение тому, что принял единственно правильное решение. Что при других обстоятельствах оно могло бы показаться бессердечным, однако делается в духе пассивного сопротивления. И что его брат Вернер посчитает так же.
Но, обнаружив Алекса, блаженно играющего на балалайке в окружении русских и России, Ганс почувствовал себя лишним. В памяти вдруг всплыло забытое слово: «loschschad» – и он вышел из избы так же тихо и незаметно, как вошел. Сейчас не время думать об одиночестве, есть вещи куда важнее. Только бы успеть добраться до Вернера!
Андрей узнает Ганса издалека, машет ему рукой и радостно кричит:
– Wanja!
Саша и Ваня теперь известны во всей округе как «russkije njemtsy», пусть даже по-русски из них говорит только один. Зато другой может пить водку, смеяться и после большого количество выпитого даже плакать, как настоящий русский. Местные жители принимают его, впрочем что им еще остается?
По решительным широким шагам Андрей понимает, что Ваня пришел не праздновать.
– Mnje nuschna loschschad!
Андрей сразу же готовит кобылу, самую крепкую и выносливую, что есть в конюшне, он слышит спешность, заключающуюся в этих трех неправильно произнесенных словах.
«Мне нужна лошадь!» Как будто это вопрос жизни и смерти. Андрей подводит Гансу кобылу:
– Wsjewo charoschewo, Wanja!
– Spasiba, – отвечает Ганс, запрыгивает на кобылу и пускает ее галопом через поле, он скачет так, будто за ним гонятся. Грязь летит из-под копыт, дождь хлещет по лицу, но теперь ему все равно.
Чудесное, невероятное совпадение, но часть Вернера и правда находится неподалеку от Гжатска. Братья уже несколько раз встречались, вместе катались верхом или выпивали, вместе искали отвлечение от войны и находили поддержку друг в друге. Ганс не знает, что бы сейчас делал, если бы рядом не оказалось частички его семьи. Только бы не заблудиться! Он знает дорогу, но Россия широкая, одна береза похожа на другую. Кобыла упрямо мчится вперед, однако нельзя быть уверенным в том, направляется она к цели или скачет кругами, придет ли к месту назначения или в конце концов вернется к Алексу и его русским приятелям, так далеко от дома, как только возможно.
«Когда-нибудь, – думает Ганс, – когда-нибудь, когда закончится война, я вернусь сюда по своей воле, без плана и цели, без ответственности, оседлаю здоровую, откормленную лошадь, направлюсь все дальше и дальше на восток, в страну монголов». Езда верхом, дождь, брызги грязи – во всем этом кроется некая радость, которая пытается заглушить страдания, только не сдавайся, только не сдавайся, ты все еще нужен Германии, Ганс, и потом, когда все закончится, ты вернешься и поедешь по этой земле без принуждения. И без страха.
Там, где войска Красной армии были отброшены назад, прячутся в лесах и деревнях партизаны. Это общеизвестный факт. В некоторых деревнях все мужчины ушли в партизаны, их сопротивление оккупантам подпитывается желанием выжить и потому особенно безжалостно. В одиночку ехать по глухой местности опасно, однако вовсе не партизаны вызывают у Ганса страх. Внутренняя угроза часто оказывается опаснее внешней: одно недоброе слово брата кажется страшнее всех вражеских винтовок.