Вечером Дмитрий уходит с уловом: если он поймал одну-две рыбины, то съест их сам, если больше – продаст на рынке, а часть засолит, делая запас на зиму. Ганс представляет, как долгими зимними вечерами Дмитрий сидит в своей бедной избе, в одной руке у него кусок соленой рыбы, а в другой – «Братья Карамазовы». Восхитительная, волшебная картина.
Ганс по вечерам избегает одиночества – обычно он присоединяется к русским, однажды даже собирает хор из деревенских девушек и дирижирует песнями, которые впервые услышал в доме Шморелей, а теперь знает лучше маминых колыбельных. Но еще чаще он встречается с Вернером. Вместе они гуляют или берут у Андрея лошадей и скачут наперегонки. Ганс предпочитает брать лошадей: во время езды можно ни о чем не думать, а во время прогулок они с братом все время погружены в мысли, мысли об отце, сидящем сейчас в тюрьме, каждый убеждает другого: «Не волнуйся, отец выдержит», пока сами в это не поверят. Вернер говорит об Алексе, мол, он тоже выдержит. После этого они заговаривают о том, кому не повезло, – их общем друге детства, Эрнсте Редене, недавно из Ульма дошла весть о его смерти.
«Эрнст пал» – какой странный эвфемизм, можно подумать, он в любую секунду может подняться. Конечно, в наше время смерть никогда не бывает неожиданностью, но впервые она настигла близкого друга, отныне безликий ряд «павших» пополнился знакомым лицом. Только заговорив об Эрнсте, братья понимают, сколько воспоминаний связано у них с ним. Неужели нужно умереть, чтобы вспомнить былое? Ганс рассказывает о походах, в которые они с Эрнстом ходили в детстве, – Эрнст, как самый старший, оказал на остальных большое влияние. Например, если бы не он, то Ганс, возможно, никогда бы не познакомился со стихами Стефана Георге, которые до сих пор помнит наизусть. Постоянные споры с гитлерюгендом, частью которого они формально являлись, но никогда ею не считались, – их дружба была чем-то совершенно иным, нежели простое наставничество или следование идеям фюрера.
– А ведь Инге всегда была влюблена в Эрнста, – вздыхает Ганс, – одно время я был уверен, что они поженятся. Но она не совсем соответствовала его вкусам.
– Да, – кивает Вернер, – пожалуй, не соответствовала. Однако он все равно ее любил.
Бедная Инге. Представлять, как сейчас она сидит дома наедине со своим несчастьем, еще хуже, чем представлять смерть.
Конечно, на самом деле невозможно представить смерть, самое большее – умирание, да и то не совсем. Вот человек стонет на больничной койке, операционном столе или в окопе, а в следующую секунду его уже нет, он, так сказать, пал. Теперь частичка беззаботной молодости Ганса – и в ретроспективе она действительно кажется таковой – «пала», ее просто больше нет.
Ганс говорит, что, если бы Иисус Христос не воскрес, впору было бы биться головой о стену, но так остается надежда. Вернер соглашается. Потом братья прощаются друг с другом, уже поздно, и снова день прошел бессмысленно.
Грядет тяжелая ночь. Свет слишком тусклый, чтобы читать, тело слишком бодрое, чтобы погрузиться в сон, ум слишком устал, чтобы философствовать.
Стоит Гансу наконец заснуть, как приходят сны. Ему снится заключение, снится расстрел, снится сидящий в камере отец, а потом и собственная камера. Ему снится Лиза. Почему именно Лиза, ведь они так давно не разговаривали?..
Ганс открывает глаза, но продолжает видеть перед собой лицо Лизы, лицо четырнадцатилетней Лизы, столь юной и, главное, еще не помолвленной с другим. После того как Ганс ее бросил, она хотела умереть, но осталась жить. И жила хорошо. Ганс решает завтра первым делом написать Лизе. Во что бы то ни стало. Когда-то он очень ее любил. Любил в самые мрачные часы своей жизни, и теперь они снова настали. Здесь, в темноте, поджидает смертельная тоска, сжимающая горло сильнее любой болезни. С трудом дышать, желать подняться и не иметь на это сил… Стремящаяся к самоубийству девушка давно преодолела свою тоску, она способна действовать, пусть даже действия ее разрушительны. Если бы Иисус Христос не воскрес, тогда… Смысл не столько в том, чтобы терпеть тоску, сколько в том, чтобы воспринимать ее как великую ценность – ты ведь не хочешь быть одним из тех, кто не ощущает ничего помимо приятностей, одним из тех, кто до беспамятства упивается собственной слепотой? Ты ведь не хочешь быть одним из них, Ганс? Тоска – драгоценный товар, прими его и забудь на сегодня об оправданиях. Забудь об уколах и таблетках.
Ганс переворачивается на живот и утыкается носом в матрас, пахнущий его собственным потом. Храп раздражает. На кровати Алекса спит кто-то другой, и никакие взрывы не раздражают так, как храп чужого тебе человека. Ганс затыкает уши и закрывает глаза. Думай о Лизе, мысли о ней помогали в тюрьме, возможно помогут и теперь. Думай только о Лизе, о поцелуях и прикосновениях в темноте, о поцелуях и прикосновениях под одеялом, о поцелуях и прикосновениях к голой коже. Он снова видит Лизу. Нет, не Лизу. Кое-кого другого. И вдруг весь сон как рукой снимает. Если бы только смерть Эрнста не пробудила к жизни прошлое – прошлое, о котором он не говорил с Вернером, и прошлое, о котором не может говорить даже с ним. Если бы только Алекс был здесь!.. А впрочем… Ганс все равно не стал бы ему ничего рассказывать. Даже после того, что Алекс говорил о Рёме.
Ганс переворачивается на спину и вытирает со лба пот. Лиза, думай о Лизе. Он напишет ей завтра.
1937–1938 годы
Подрывная деятельность, контрабанда валюты и… подобные вещи. Его обвиняют в грехах молодости, порочность которых существует только в глазах бюрократии, любой здравомыслящий человек посмеялся бы над ними. Здравомыслие, однако, далеко не заведет – ни в партии, ни в армии. Гансу пришлось узнать об этом уже в девятнадцать лет. Но там, где кончается здравомыслие, начинается харизма – в этом вся магия Гитлера. Гансу и самому харизмы хватает, чтобы сделать блестящую карьеру. Потому на допрос он отправляется в приподнятом настроении, на двери его камеры большими буквами написано «Юноши», словно он еще ребенок. Обращаются с Гансом не так, как пристало обращаться с солдатом, – его перевели в гражданскую юрисдикцию. Раздражает: зря он, что ли, торчит в казарме и хочет поскорее стать офицером? Только бы вся эта история не помешала его планам! Впрочем, настроен он оптимистично. Ганс подготовил хорошую линию защиты, он умеет говорить – если он что-то и умеет, так это говорить. Дорога в комнату для допросов длинная, и он снова прокручивает в голове аргументы: его намерения заключались исключительно в том, чтобы привить юношам, находящимся под его руководством, национал-социалистические ценности, и если для этого он пошел своими, возможно нестандартными, путями, следует помнить, что цель оправдывает средства. В душе они всегда остаются верными Гитлеру, даже если предпочитают называть себя спутниками, а не гитлерюгендцами.
Вот что Ганс скажет, и слова его не будут полной ложью. Спутники ставили палатки, разводили костры, проводили спортивные соревнования – и поначалу даже верили в Гитлера. Потом, правда, больше в Стефана Георге и Фридриха Ницше и, прости господи, время от времени даже цитировали стихи Генриха Гейне. Ну и что с того? В конце концов, Гейне – один из величайших немецких поэтов, пусть и еврей! Впрочем, не стоит упоминать об этом в защитной речи. Запрещенные книги, которые нашли в их с Вернером комнате, он читал якобы из чистого любопытства: врага надо знать в лицо. А самодельные флаги и эмблемы, которыми украшали себя спутники, чтобы их не путали с гитлерюгендом, – это всего лишь юношеское рвение, которое не должно разрушить блестящую карьеру на государственной службе. Вот что Ганс скажет, и глаза его загораются при мысли о том, как он будет выступать со своей речью перед гестаповцами – твердым голосом и размеренными жестами, уверенно, но не высокомерно, учтиво, но не унижаясь, как и полагается немецкому офицеру. В следующий раз они дважды подумают, прежде чем написать на двери камеры «Юноши»!
Ганс пытается сдержать улыбку, когда входит в комнату для допросов. Надо показать, что он прекрасно осознает всю серьезность ситуации, но это не вызывает у него страха. Небольшая комната, голые стены, украшенные только фотографией Гитлера, с которой фюрер сурово смотрит куда-то вправо, в неизведанные дали. За письменным столом сидит маленький худой человечек в очках, такого ожидаешь увидеть в страховой конторе, а не в тайной государственной полиции Гиммлера. «Тем лучше», – думает Ганс, широким шагом подходит к следователю и вскидывает руку в гитлеровском приветствии, после чего громко и отчетливо называет свое имя и воинское звание. Однако следователь даже не поднимает взгляд от бумаг, просто небрежно указывает рукой на стул, делая знак садиться, что Ганс и делает, сразу же чувствуя себя гораздо меньше. Он выпрямляет спину и только теперь замечает в темном углу второй стол с пишущей машинкой, за ним сидит немолодая секретарша и мягко улыбается, положив пальцы на клавиши. Офицер гестапо заставляет их ждать, заставляет Ганса ждать, неторопливо просматривая документы, как газету за завтраком. «Многовато страниц», – думает Ганс и говорит себе не волноваться. Это просто игра. Следователь хочет поиграть на его нервах, проверить выдержку: что ж, пусть проверяет, в конце концов, он никуда не торопится, думает Ганс и демонстративно откидывается на спинку стула.
– Рольф Футтеркнехт, – неожиданно говорит следователь, говорит небрежно, не отрывая взгляд от документов, и Ганс немедленно выпрямляется, почувствовав, как напрягся позвоночник.
– Вам знакомо это имя?
– Конечно, – отвечает Ганс ему в тон, стараясь говорить как можно небрежнее. – Футтеркнехт был моим непосредственным подчиненным в гитлерюгенде.
Стоит открыть рот, как секретарша начинает печатать, клавиши машинки стучат раздражающе громко, и Ганс чуть было не запинается.
– Интересно, – бормочет следователь, переворачивает страницу, и взгляд его останавливается на каком-то одном абзаце, губы беззвучно шевелятся – почему он читает так медленно? Потом он снова переворачивает страницу.