– Если это из-за иностранной валюты…
Почему Ганс не может сдержаться?! Слова срываются с языка слишком поспешно, слишком нервно, и следователь спокойным жестом просит его замолчать. Некоторое время Ганс молчит. Рольф, подумать только…
– Вы не возражаете, если я… – наконец спрашивает он, потому что сигарета сейчас сотворила бы чудеса. Впервые с начала разговора гестаповец поднимает взгляд. Глаза у него маленькие, как у крота. Или как острия иголок. Такими и проткнуть можно.
– В тысяча девятьсот тридцать пятом и тысяча девятьсот тридцать шестом годах вы неоднократно совершали развратные действия в отношении вышеупомянутого господина Футтеркнехта. Вы нарушили параграф сто семьдесят пять, предусматривающий наказание за противоестественный блуд, а также параграф сто семьдесят пять «А» – противоестественный блуд, совершаемый с использованием зависимого положения потерпевшего.
Это не вопрос, а утверждение. Следователь говорит сухим юридическим тоном, и только огонек в маленьких глазках выдает его удовольствие от мучений Ганса.
– Мне было всего шестнадцать, – бормочет Ганс, – Рольфу Футтеркнехту – почти пятнадцать, вряд ли можно говорить о зависимом положении…
Гестаповец самодовольно улыбается:
– Фройляйн Шмитц?
И фройляйн Шмитц, слегка покраснев, усердно повторяет написанное:
– Футтеркнехт был моим непосредственным подчиненным в гитлерюгенде.
Ганс чувствует, что попался в ловушку, что его ударили по самому больному месту. «Почему?» – вот-вот спросит офицер, Ганс не раз задавал себе этот вопрос и в конце концов приходил к одному и тому же выводу.
Считал ли он Рольфа красивым? Он больше не знает. Быть может, его волновало восхищение на лице юноши, собственное отражение в этих широко раскрытых глазах.
– Ганс, ты мой идеал. Я хочу быть похожим на тебя!
Конечно, Ганс чувствовал себя польщенным, однако польщенность не обдает жаром и холодом, как озноб. Польщенность не занимает все мысли и не сводит с ума.
– Прости меня, Рольф. Сейчас я сам не свой. Я не хотел тебя обидеть, мне просто нравится, когда ты рядом. Ужасно нравится.
Как ни крути, а это уже нельзя было считать простой польщенностью.
Теперь следователю предстоит по кирпичику воссоздать случившееся, что он и делает, причем с удовольствием. В его записях черным по белому написана история, которая осталась в жизни Ганса клубком воспоминаний и чувств. Целый год от Пасхи до Пасхи, от весны до весны, одна долгая весна, а затем – конец. Никто никого не бросал, просто в один прекрасный день Ганс понимает, что Рольф скорее терпит его дружбу, чем отвечает взаимностью. Другие чувства уходят, и остается только стыд. Они общались с остальными юношами из отряда, но друг к другу относились холодно и равнодушно – так было легче пережить разрыв.
Сейчас офицер зачитывает признание – или обвинение? – Рольфа. Ганс должен подтвердить его или опровергнуть, но не опровергает: зачем называть Рольфа лжецом, если каждое слово – правда? Следователь изучает под микроскопом каждый поцелуй, которым они обменялись в темноте палатки или дома после ухода родителей, каждое нежное слово, каждое прикосновение под резинкой тренировочных брюк… Было ли достигнуто сексуальное удовлетворение, была ли эякуляция? Вот что интересует его больше всего. Каждый отдельный раз он уточняет, получал ли Ганс удовлетворение, потому что это и есть настоящее преступление. Всегда есть совратитель и совращенный, так должно быть в национал-социалистическом государстве.
– Да, я каждый раз выступал инициатором сексуального контакта.
– Да, я испытывал вожделение.
– Да, я делал это из любви.
Снова и снова «да».
Когда следователь хочет проявить особую жестокость, он коротко поднимает руку и просит фройляйн Шмитц зачитать последний фрагмент стенограммы – из уст пожилой дамы он звучит еще постыднее. Однако Ганс не ломается, напротив, монотонность собственных ответов успокаивает, в какой-то момент он снова откидывается на спинку стула и спокойно вдыхает и выдыхает в перерыве между показаниями. Худшее позади, и от повторения хуже не станет. В голове всплывает отрывок из Священного Писания, где говорится о любви, которая долготерпелива и милосердна, не завидует и не превозносится, не гордится и не ведет себя непристойно – никогда не ведет себя непристойно.
Эрнст Реден, один из основателей Молодежного движения от первого ноября тысяча девятьсот двадцать девятого года, не скрывает, что ему нравятся мальчики. Эрнст охотно общается с влюбленной в него Инге: ему нравится ее искреннее восхищение. А вот Стефан Георге, например, окружал себя исключительно юношами, вдохновляясь их красотой при написании величайших стихов. Эрнст тоже пишет стихи, порой они с Гансом дают почитать друг другу свои произведения и допоздна обсуждают их за бесчисленными кружками черного чая и множеством сигарет.
– Должно быть, Стефан Георге поступал так же, – говорит Эрнст, – но, конечно, его юноши были прекраснее тебя.
Поэтому Ганс не слишком удивился, когда однажды Вернер шепотом рассказал о том, что Эрнст пытался с ним сделать. Тем не менее он резко отчитал брата:
– Ничего не желаю об этом знать!
Такова реальность: пока никто ничего не знает, возможно все. Пока Рольф не рассказывает о случившемся гестапо. Но, быть может, следователи вытащили из него признание в ходе кропотливой работы – половину жителей Ульма рассматривали под микроскопом, искали доказательства участия в «подрывной деятельности». Рольфа наверняка арестовали, совсем как и Инге, Софи и Вернера. Вдруг и Вернер настучал на Эрнста? Эрнст – тоже кандидат на офицерскую должность. Что значит «тоже»? Будущее Ганса теряется в шелесте бумаги, стуке пишущей машинки и его собственном вечном «да». Интересно, разрешат ли ему вообще вернуться в вермахт? Впрочем, ничего не поделаешь.
В конце больше всего мучений испытывает бедная фройляйн Шмитц – она становится пунцовой, оскорбленная в лучших чувствах, но мужественно держится, печатает и покорно повторяет каждую услышанную непристойность. Не будь ситуация столь страшной, Ганс бы рассмеялся. Следователь пролистывает документы до конца, поправляет очки и снова смотрит на обвиняемого, который почти расслабленно сидит на стуле. Лицо его ничего не выражает, и только нервно подрагивающие пальцы выдают боль.
– Это серьезные обвинения, – говорит следователь. – Очень серьезные. До десяти лет лишения свободы.
– Знаю, – отвечает Ганс.
– Оно того стоило?
Ганс пожимает плечами.
Его отводят обратно в камеру. Посреди коридора он чувствует слабость в коленях и спотыкается, но быстро овладевает собой. На двери камеры по-прежнему написано «Юноши». Остается надеяться, что это ему как-нибудь поможет.
Сейчас ранний полдень, однако на столе уже стоит ужин и кувшин с водой. Только теперь Ганс понимает, как сильно хочет пить, он бросается к столу и пьет прямиком из кувшина, не обращая внимания на то, что половина течет мимо. Он чувствует, как его тело поглощает жидкость, как влага поднимается к глазам. Из всех последствий, которые повлечет за собой грядущее судебное разбирательство, самым страшным вдруг кажется то, что мама обо всем узнает. Его дорогая верующая мама. Смотри на Иисуса Христа, молись Богу. Он столько молился, но это не помешало ему влюбиться в юношу, а произнесенные после слова покаяния казались неискренними. Неужели его вера была недостаточно сильна? Эта мысль лишает последних сил. Ганс падает на койку и сразу же засыпает.
Тогда Лиза впервые является ему во сне. Подобно Деве Марии, олицетворяющей абсолютную чистоту, парит перед ним, безмолвно закрывая собой болезненные воспоминания. Лиза – подруга Софи, она очень хорошенькая, симпатичная и по уши влюблена в Ганса, однако Ганс никогда не обращал на Лизу внимания, ведь она намного младше. Однако теперь Лиза становится его заступницей. Почему именно Лиза? Ганс не знает, но, проснувшись посреди ночи, он полон решимости снова увидеть ее. Она пресечет влечение на корню одной лишь своей невинной юностью, по крайней мере так думает Ганс. Мать не должна в нем разочароваться, только не снова. Ганс встает с койки и, раскрошив хлеб – все равно он не сможет его съесть, – крошками выкладывает на столе имя Лизы, как тайное благословение. Господи, убереги меня от всякой любви, если она не будет такой же чистой, как любовь к Лизе.
Примерно две недели спустя Ганса освобождают: в дело вмешиваются родители, а также его командир. На судебном процессе, который проходит в июне, собираются почти все парни из отряда. Ганс смотрит Рольфу в лицо и чувствует, как в груди у него что-то вспыхивает, не столько чувства, сколько воспоминание о чувствах, и заставляет себя думать о Лизе. Рольф тем временем уставился в пол и невозможно сказать, о чем он думает, возможно, его мучает совесть, по крайней мере Ганс на это надеется. Как он и предполагал, Эрнст – один из обвиняемых, а Вернер – один из свидетелей. Во время процесса говорят только судьи и адвокаты, подсудимые и свидетели отвечают односложно, в основном «да» или «нет», гораздо чаще «да». Родители тоже пришли, мать сидит впереди. Ганс просил ее сохранить все в тайне, по крайней мере от Лизерль и Софи. Однажды Инге придется узнать о случившемся, по крайней мере из-за Эрнста. Они собирались пожениться. Интересно, что теперь станет с их планами? Для Инге будет лучше забыть его. Наверное, и для Лизы будет лучше забыть Ганса, однако сейчас он нуждается в ней, нуждается в мыслях о ней, нуждается в ее лице рафаэлевской мадонны.
В конце слушания прокурор один за другим перечисляет все прегрешения Ганса. Было бы и вполовину не так плохо, если бы в зале не сидела мама, мама со своим крестиком на шее. Прокурор заканчивает, и вместо десяти лет Гансу грозит четырнадцать месяцев тюрьмы, милостиво округленных до года. Потом судьи удаляются на совещание. Они совещаются сорок пять минут, в течение которых в зале суда стоит почти полная тишина. Ганс торопливо проходит мимо родителей в коридор, чтобы никто не видел, как он вытирает глаза. Думай о Лизе, и все будет хорошо. Наконец судьи возвращаются и объявляют свой окончательный вердикт: из-за юности Ганса и доказанного факта дружбы между ним и Рольфом обвинение в использовании зависимого положения снимается. Обвинение в противоестественных сексуальных действиях остается, однако ввиду давности преступления и чистосердечного раскаяния подсудимого суд счел, что наказание, превышающее один месяц тюремного заключения, не представляется необходимым. В соответствии с законом об амнистии от тридцатого апреля тысяча девятьсот тридцать восьмого года граждане, осужденные на срок не более одного месяца, освобождаются от наказания. Тем самым судебный процесс над обвиняемым Гансом Шоллем можно считать закрытым.