– Этой песне меня научили русские девушки на заводе, – объясняет Софи. – Они такие славные и даже не понимают, как несправедливо с ними обращаются. Когда бригадир на них кричит, они просто смеются. Что им остается? А еще они поют. Поют при любой возможности.
Инге и Лизерль уходят поздно. Иногда часы показывают далеко за полночь, когда они, сонно покачиваясь, спускаются в свою комнату. Софи остается до утра, с заспанными и покрасневшими глазами обсуждая происходящее. Пополнить свои ряды, привлечь на свою сторону как можно больше людей – Софи успела прийти к тому же мнению, что и Ганс, и предложение Вилли поехать навестить своих друзей в Сааре вызывает у нее волну энтузиазма.
– Я снова переговорю с местными жителями, – говорит она, затягиваясь сигаретой, – они нас поддержат. Когда дело касается каждого, то любой даже самый большой страх можно преодолеть.
– А как же Берлин? – внезапно спрашивает Алекс.
Ганс округляет глаза от удивления:
– У тебя есть друзья в Берлине, и ты говоришь об этом только сейчас?
– Не у меня, – отвечает Алекс, – у Лило. Она думает, что могла бы связаться с человеком по имени… Харнак, его зовут Фальк Харнак. Лило не в восторге от моей идеи, говорит, у нее нехорошее предчувствие, но ради меня она сделает все, что необходимо. Брат Харнака в тюрьме. Он занимался шпионажем в военных кругах и передавал русским важную информацию, по крайней мере в этом его обвиняют. К сожалению, большее мне не известно, но Лило считает, что Фальку Харнаку можно доверять. – Немного помолчав, Алекс добавляет: – Кажется, когда-то она была с ним помолвлена.
– Тебя это не смущает? – спрашивает Софи, и Ганс невольно улыбается.
– Лило задала мне тот же вопрос, – отвечает Алекс. – Ума не приложу почему.
– Харнак, – повторяет Ганс, возвращаясь к теме. – Военные круги – это прекрасно, Берлин – тоже, что нам нужно делать?
– Достаточно одного звонка, – отвечает Алекс. – Вернее, двух: я звоню Лило, а она звонит Харнаку. Кажется, сейчас он в Хемнице.
– Хемниц, – задумчиво повторяет Ганс. – Хорошо. Что еще у нас есть?
– Гамбург, – отвечает Софи. – Трауте оттуда родом, и у нее столько знакомых…
Ночь за ночью плетутся сети, которые вскоре затянутся на шеях преступной правящей клики, и когда они сидят вот так, втроем, предаваясь размышлениям о будущем, поглощая чай и табак, чтобы оставаться бодрыми, Ганс практически видит эту картину у себя в голове. Он снова идет в маршевой колонне, снова впереди всех, он предпочел бы пропустить этап планирования со всеми его опасностями и трудностями и оказаться сразу там, в будущем. Когда-то отец был мэром. Сколько всего сможет добиться сам Ганс, когда будет побежден этот проклятый фашизм…
– Нам нужны деньги, – говорит Софи, – больше денег.
– Я могу добавить еще, – отвечает Алекс.
Софи качает головой:
– На этот раз твоих карманных денег будет недостаточно. Мы ведь решили, что теперь нам нужно несколько тысяч листовок. Это означает несколько тысяч листов бумаги, несколько тысяч конвертов и марок. И новый большой гектограф – такой, с ручкой. А лучше несколько. Если мы хотим достучаться до тысяч людей, то нужно печатать листовки в огромном количестве.
– Я попрошу Гриммингера помочь с деньгами, – говорит Ганс. – Думаю, он будет на нашей стороне. Ойген Гриммингер – налоговый аудитор, как и отец, и его представитель в Бюро доверительного управления, теперь уже не временно, потому что отец не сможет вернуться на свою старую должность. Отец и Гриммингер знают друг друга целую вечность, и Гриммингер всегда оказывался рядом, когда наша семья попадала в неприятности, – поясняет Ганс. – Как ты, наверное, уже и сам понял, мы чаще других попадаем в неприятности.
Алекс смеется:
– Это ваша особенность!
Гриммингер – человек от природы отзывчивый, он всегда готов протянуть руку помощи, но сейчас это в его же политических интересах: жена Гриммингера – еврейка.
Последние несколько дней Гриммингер частенько приходил к Шоллям, чтобы обсудить рабочие вопросы, и Ганс неоднократно вовлекал его в безобидные разговоры. Ему показалось, что Гриммингер – убежденный пацифист, но он слишком долго жил при диктатуре, чтобы от него можно было добиться чего-то конкретного. Вдобавок ко всему рядом всегда сидит отец, и смотрит он мрачно и недоверчиво. Отец только что вышел из заключения и теперь держит ухо востро. Ганс не хочет впутывать и его.
– Думаю, лучше поговорить с Гриммингером у него дома, в Штутгарте, – говорит Ганс. – Такие вещи не обсуждаются на ходу. По дороге можно заглянуть к Негелям. Они друзья семьи, надежные люди с моральными принципами. Их дочка Роза когда-то была влюблена в меня по уши!
Софи хочет поехать с ними, но Инге решительно возражает. Мол, одно дело – Алекс с Гансом, которые только что вернулись с войны, они заслужили небольшую «увеселительную поездку». Но не Софи. Поэтому Софи остается дома и моет посуду так раздраженно и нервно, что разбивает две чашки за вечер.
Из Штутгарта Алекс и Ганс возвращаются с хорошими и плохими новостями. Хорошая: Гриммингер не сказал «нет», плохая – он также не сказал «да». Просто пробормотал, что должен тщательно все обдумать, учитывая их с женой положение. Однажды он уже потерял работу из-за «еврейского родства», он находится под подозрением. А тюремное заключение, пусть даже и на короткий срок, может погубить его жену. Если он, арийский супруг, будет осужден, то жена лишится всех привилегий, и Ганс знает, что это означает. Да, Гриммингер не раз подчеркивал, что с радостью поможет Шоллям в любое время, в том числе и материально, но сейчас Ганс просит деньги не на аренду и не на оплату обучения. Ганс и сам должен все понимать.
Другой визит оказался еще менее удачным.
– И слышать не хочу, – отрезал старший брат Розы и добавил, что это слишком опасно, более того – совершенно бессмысленно. Можно подумать, на Гитлера произведут впечатление несколько красивых слов. Ганс, конечно, горячо запротестовал, но, по правде говоря, такие мысли часто приходили ему в голову. Что делать, если слов окажется недостаточно? Что тогда? Впрочем, он быстро отбрасывал эту мысль в сторону, как отбрасывал все неприятные мысли: ему не до осенней тоски. Проигранная битва – это не проигранная война, и чужие сомнения только подстегивают Ганса сильнее. Вот увидите, вы все увидите! А завтра мы поедем в Хемниц к этому Харнаку, он поможет!
На протяжении всей поездки Алекс был довольно молчалив. Если он и говорил, то исключительно с дамами. Например, долго беседовал с Розой, снова превратившись в общительного русского парня, Роза от души смеялась, но о политике они не сказали ни слова.
Ганс злился: не то чтобы Роза для него что-то значила, совсем наоборот, однако его безмерно беспокоило то, что Алекс шутил с ней, а о важных вещах молчал.
Ганс невольно вспоминает время, когда они с Алексом могли молчать друг с другом. Все между ними было иначе, они всегда понимали друг друга. Теперь Ганс понятия не имеет, о чем Алекс думает. Наверное потому, что теперь он думает только по-русски.
– О чем ты сейчас думаешь, Алекс?
– Я? Ни о чем.
– А следовало бы, – отвечает Ганс немного резче, чем собирался. – Подумай о том, чего мы можем добиться, особенно сейчас, когда союзники так близко, подумай о свободе, подумай о будущем!
Но Алекс не отвечает.
Зима 1942 года
– Ну вот, – говорит Софи, положив на стол рождественский венок с четырьмя свечами, – теперь даже в разгар зимы у нас дома будет немного зелени.
Ганс считает, что рождественский венок слишком велик для маленького столика и что во время еды он будет мешаться, однако с улыбкой достает спички, чтобы зажечь свечку.
– Нет, надо дождаться воскресенья, – упрекает Софи, и Ганс думает, что ему нужно привыкнуть к жизни с женщиной.
Гансу пришлось использовать всю силу своего убеждения, чтобы увезти сестру из родительского дома. «Пусть Софи приезжает на выходные, – предложил он, – и помогает с домашними делами на каникулах, но сейчас ей нужно вернуться к учебе, особенно учитывая, сколько времени она потеряла из-за проклятой трудовой повинности». В конце концов согласилась даже Инге, и Софи позволили уехать.
Тогда Ганс приступил к поиску квартиры, где сможет жить вместе с сестрой. Как говорится, сила любви растет пропорционально квадрату расстояния, и во время своего пребывания в России он часто думал о Софи. В воспоминаниях ее нравоучения и упреки казались не столько утомительными, сколько милыми, а строгость, с которой она относилась к важным для нее людям, – Ганс должен радоваться, что входит в их число, – заслуживала восхищения.
Чаще всего Ганс вспоминал сестру тогда, когда Алекс находился в компании своих русских. Обычно Ганс находился там вместе с ним, впрочем, «вместе» – не совсем верное слово, Ганс почти не понимал их разговоров, только отдельные слова и отрывки, которые переводил ему Алекс. В такие минуты Ганс думал о том, что всегда мог поговорить с Софи.
Еще он часто думал о Кристеле, ему не терпелось вернуться домой и возобновить их беседы о Боге, однако эта возможность неожиданно испарилась: Кристеля снова переводят, на этот раз в Инсбрук, в пустынную лощину между горами, куда почти не проникает дневной свет. Жене его скоро рожать, она в отчаянии. Кристель выглядел очень подавленным, когда они с Алексом и Гансом пили вино на прощание – снова прощание, сколько их еще будет, сколько можно вынести.
– Если все, что говорят о Сталинграде, правда, то я не знаю, что будет дальше, – вздохнул Кристель.
– Если все, что говорят о Сталинграде, правда, то война закончилась, и Россия празднует победу, – ответил Алекс.
Он говорил таким довольным тоном, что стало неприятно, хотя Ганс не желает России ничего, кроме победы. Но Фриц, жених Софи, сейчас находится под Сталинградом, как и множество других мужчин, молодых, моложе него самого, чьих-то сыновей – вот о чем, наверное, думает сейчас Кристель. О сыновьях. Если будущее кого-то и волнует, так это Кристеля. Ему, как никому другому, удается выразить словами надвигающееся безумие.