– Запиши это, – шепнул ему Ганс, когда они, прощаясь, обнялись в дверях. – Ни о чем не спрашивай, просто запиши все, что говорил. Ты лучше меня говоришь о чувствах.
– Мне не нужно ни о чем спрашивать, – ответил Кристель, – я знаю, что это вы пишете политические листовки.
Ганс удивленно отстранился:
– Алекс тебе сказал?!
Кристель покачал головой:
– Он ничего не говорил, но и тайны хранить не умеет. Его необдуманные высказывания… в итоге все очевидно. Я прекрасно знаю, что поставлено на карту. С одной стороны – моя жизнь, с другой – будущее моих детей.
Ганс воспринял его слова как согласие.
На следующий день Кристель уехал в Инсбрук, а Софи приехала из Ульма. Она пришла в восторг от маленькой квартирки, которую нашел для них Ганс: там две небольшие комнаты, соединенные гостиной, где стоит обеденный столик и висит полка с радиоприемником, который даже принимает Би-би-си, по крайней мере в определенные часы. Мама прислала электрическую плитку, рядом уже гудит самовар, а Софи испекла в хозяйской духовке пирог из всего, что еще можно достать по продовольственным карточкам.
– Наверняка получилось ужасно невкусно, – говорит она, – но я не виновата.
– А кто тогда виноват? – спрашивает Ганс.
– Гитлер. Как по мне, то пусть дефицит растет. Может, тогда люди наконец поймут, что происходит… Ах, уверена, большинство уже понимает.
В следующую секунду кто-то звонит в дверь.
«Наверное, это Алекс», – думает Ганс.
– Наверное, это Гизела! – восклицает Софи и бежит к двери. Вскоре она возвращается в сопровождении светловолосой девушки. – Позволь представить тебе Гизелу Шертлинг, – говорит Софи, обращаясь к Гансу, а потом поворачивается к девушке: – Это мой старший брат Ганс. Ну, тот самый, о котором я столько рассказывала! – Софи подмигивает.
Гизела улыбается и застенчиво теребит пуговицу непромокаемого пальто, словно не зная, снять его или оставить.
– Надеюсь, вы слышали обо мне только хорошее, – говорит Ганс и помогает гостье снять пальто, тем самым принимая решение за нее. Гизела смотрит на него с благодарностью. Софи уходит, чтобы принести чай и пирог, а Ганс тем временем предлагает девушке сесть.
«Интересно, – думает он, – где Софи берет таких хорошеньких подруг?» Конечно, Гизела не такая юная и наивная, какой некогда была Лиза, но у нее такой же взгляд, такие же нежные руки, которые она сложила на коленях, как прилежная ученица воскресной школы. Интересно, Лиза рассказала Софи о его письмах? Должно быть, рассказала, а ведь Ганс даже не помнит, что в них писал. Неудивительно, что Лиза не ответила. Это были тяжелые, окутанные лихорадочным туманом несколько дней и ночей, однако теперь он снова видит ясно. Теперь он видит Гизелу.
Софи возвращается с чаем и тарелкой, на которой лежит несколько кусочков пересохшего пирога – жир сейчас достать трудно.
Пока они едят, Ганс задает Гизеле разные вопросы, например, где она родилась (в небольшом городке Пёснек в Тюрингии) и что изучает (филологию). На самом деле ответы его не очень интересуют, но ему нравится слушать ее тихий высокий голосок, совсем не похожий на голос Трауте.
Софи рассказывает, что они с Гизелой познакомились позапрошлым летом, когда вместе отбывали трудовую повинность – разговорились во время полевых работ.
– Ты тоже не могла выносить унылого однообразия, да? – спрашивает Софи.
Гизела согласно кивает.
– По вечерам мы сбегали, – улыбаясь, продолжает Софи, – и шли в церковь, чтобы поиграть на органе в четыре руки, заняться чем-то полезным. Гизела виртуозно играет на органе.
– О, вовсе нет! – восклицает Гизела и смеется, похлопывая Софи по плечу, но Ганс смотрит ей прямо в глаза и говорит:
– Хотел бы я однажды услышать, как вы играете.
Гизела стыдливо опускает голову и снова складывает руки на коленях.
– Или сходить с вами на концерт, – продолжает Ганс, – скажем, на концерт органной музыки. Вы не можете ответить отказом.
Гизела улыбается:
– Посмотрим…
Ганс ждал Алекса весь день и тем не менее вздрагивает от неожиданности, когда в дверь снова звонят. Какая жалость, а ведь разговор с фройляйн Гизелой так удачно складывается…
– Сейчас я познакомлю вас со своим другом, – говорит Ганс, – он вам понравится, он настоящий русский.
– Русский? – повторяет Гизела и делает такое испуганное лицо, что Ганс не может не рассмеяться, а Софи укоризненно смотрит на подругу.
– Ах, Гизела, – строго говорит она, – ты сама знаешь, что нельзя верить пропаганде. Русские совсем не такие, какими их выставляют «Штюрмер» или «Фёлькишер Беобахтер». Разве остарбайтеры, которые повсеместно стоят у конвейеров и работают в полях, хоть немного похожи на чудовищ из газетных фельетонов и карикатур? Вот видишь. Шурик тебе понравится. Он всем нравится.
Гизела виновато опускает глаза в чашку и, не жуя, проглатывает кусочек пирога.
Видимо, Алекс не ожидал увидеть здесь посторонних – он без утайки несет в руках пишущую машинку, которую снова одолжил у соседа. «Пятая листовка должна быть готова к тридцатому января, когда Гитлер будет отмечать десятилетие своего пребывания на посту рейхсканцлера», – говорил Ганс, преисполненный идей. Было решено, что на этот раз они напишут листовку в квартире Шоллей – там меньше людей. Кроме того, Алекс толком не помирился с отцом и потому предпочитает находиться где угодно, но только не дома.
Алекс замер, уставившись на незнакомую ему девушку.
– Добрый день, – говорит он, крепко прижимая к груди пишущую машинку.
– Хайль Гит… Добрый день, – отвечает Гизела, вежливо улыбаясь.
– Александр Шморель.
– Гизела Шертлинг, – представляется Гизела, но Алекс перебивает ее на последнем слоге:
– Эй, Ганс, – зовет он и пускается в сбивчивые объяснения: – Я пришел потому, что… В общем, я принес машинку, чтобы… ну, знаешь… Студенческие дела и все такое…
Ох, Алекс, почему ты совсем не умеешь лгать?! Что будет, если за тебя возьмется гестапо? Раз мы говорим правду, то теперь должны как можно быстрее научиться лгать, такова жизнь.
– Спасибо, – бормочет Ганс, – спасибо.
– Не волнуйся, Шурик, – со смехом вмешивается Софи, – на Гизелу можно положиться. Правда, Гизела?
Гизела энергично кивает, как будто боится сделать что-то не так, боится реакции Софи.
– Вот-вот, – говорит Софи. – А теперь поставь машинку ко мне в комнату, Шурик. У Ганса вечно бардак, там нет места.
Алекс делает, как она велит, и остается на чашечку чая, но, как и в случае с Трауте, он чувствует, когда лишний. Вскоре, запинаясь, он говорит, что должен идти:
– Меня ждет Лило… Мы хотели поговорить о… эм-м-м… ну, ты знаешь…
Алекс вежливо благодарит за пирог, к которому даже не притронулся, и уходит.
Софи уходит заварить свежий чай и делает это ужасно долго. Ганс тем временем развлекает Гизелу беседой. Он больше ни о чем не спрашивает, а рассказывает о себе, особенно о России – не об изъеденном червями солдате, конечно, а об игре на балалайке и о церковной музыке, и глаза Гизелы загораются.
Гизела уходит поздно, очень поздно, трижды она порывалась уйти и трижды Ганс уговаривал ее остаться, но потом, через некоторое время, ей это удается, Ганс набрасывает ей на плечи пальто и провожает до двери:
– Проводить вас домой?
– Нет, это совсем не обязательно, спасибо…
– Как скажете.
– Ну что ж…
– До скорой встречи, фройляйн Шертлинг.
– До скорой встречи, герр Шолль!
Гизела делает книксен, после, смутившись, неуверенно улыбается и уходит. Ганс смотрит ей вслед, пока она не скрывается за домами.
Он возвращается в квартиру и видит на пороге Софи, которая с гордым видом упирает руки в бока:
– Ну?
– Она миленькая.
Софи смеется:
– Просто «миленькая»? Она идеально тебе подходит!
– Как скажешь.
– Серьезно, Ганс, – говорит Софи, на этот раз со свойственной ей строгостью. – Тебе нужна девушка.
Конечно, Лиза показала ей письма. Лиза обручена, а его письма – сбивчивые любовные письма с фронта. Но если вмешательство Софи проявляется в виде фройляйн Шертлинг, то Ганс не возражает. Он садится поудобнее и закуривает сигарету, а Софи уходит к себе в комнату и ставит пластинку в граммофон. Квартиру наполняют веселые переливы фортепиано, «Форель» Шуберта, жизнь могла бы быть прекрасной, невероятно прекрасной.
Зима 1942 года
С первым днем адвента приходят и лютые холода, хочется думать о пришествии Иисуса Христа, но не получается: сейчас не время для ожиданий. Когда Ганс пытается молиться, то в молитву каждый раз вмешивается что-нибудь постороннее – слова Томаса Манна, которые звучат из радиоприемника, новости о больших потерях под Сталинградом, мысли об ангельском личике фройляйн Шертлинг или о грядущей демократии (как и где ее будут формировать, в Берлине или все-таки в Мюнхене? отсюда было бы, конечно, лучше: южные немцы не пруссаки), сетования на то, что бумага подорожала, да и конверты достать непросто…
Как бы Ганс ни старался, мысли его не поддаются упорядочиванию ни в молитве, ни в чем-то другом, он пишет текст для листовки и в клочья рвет черновик за черновиком. Он пытается писать вместе с Алексом, перебрасываясь с ним обрывками фраз, как раньше, смешивая мысли, подсказывая друг другу слова, но получается только хуже. Их предложения сталкиваются, подобные множеству отдельных шипов, а не белой розе. Тогда они пытаются разделить работу, первую часть пишет Ганс, вторую – Алекс, или наоборот, но получившиеся части никак не хотят складываться в единый текст. Гансу кажется, что за лето Алекс несколько разучился писать по-немецки; кроме того, у него все всегда сводится к превосходству России.
– Мы хотим достучаться до немцев, – говорит Ганс. – Как ты знаешь, большинство из них ничего не знают о русских. Надо показать последствия войны для их собственной страны, будущее Германии – вот что важно.
– Да? – упрямо возражает Алекс. – А мне важен мир.