К тому времени, как поезд прибывает в Вену, уже успевает стемнеть. Улицы тускло освещены фонарями – в Вене позволяют зажигать огни, союзникам пока нет дела до этого города. О, великая Австрия, зачем тебе понадобилось выплевывать фюрера на этот свет? Алекс распределяет содержимое коричневого чемодана по нескольким почтовым ящикам, которые находит в окрестностях вокзала. Все. Свершилось. Он больше не государственный изменник, а просто странный мужчина с двумя пустыми чемоданами.
Постепенно нервное напряжение спадает, на смену ему приходит усталость, которая наваливается тяжелым одеялом, пытаясь задушить. У Алекса появляется искушение лечь прямо на скамейке в здании вокзала. Нет, это слишком рискованно – примут еще за бродягу, за «чуждый элемент общества». Нет ничего лучше, чем скитаться по миру, изо дня в день жить тем, что посылает Бог, однако нацисты совершенно нетерпимы к бродягам.
Денег у Алекса более чем достаточно. Вот уже несколько дней он носит с собой все свои сбережения, а также свежую фотографию для документов – на всякий случай. Если бы Ганс узнал, он бы, наверное, посмеялся над ним. Или, скорее всего, рассердился бы: смысл тайной организации в том, чтобы оставаться тайной… Конечно, Ганс прав, но тайная организация совершенно не подходит сути Алекса: сегодня он скроется и, быть может, скроется и завтра, но сколько можно так жить, скрываясь и убегая? Он не рожден для того, чтобы находиться в подполье, ему нужны свет и воздух, нужны бескрайние русские просторы, а не узкие рамки конспирации, почему он снова дрожит, почему не может перестать дрожать, когда вокруг не видно ни души?..
Все, что ему нужно, – это комната на ночь, кровать и немного сна, убеждает себя Алекс, и тогда все будет хорошо. Сейчас в нем говорит разум, а не чувства.
Третьего февраля тысяча девятьсот сорок третьего года следует официальное объявление о поражении немецких войск под Сталинградом.
Февраль 1943 года
Алекс больше не возвращается домой. «У меня нет дома», – объясняет он, и Ганс не задает лишних вопросов.
Однажды они втроем с Вилли до глубокой ночи ходят по Мюнхену, разбрасывая листовки. Несмотря на поездки в другие города, листовок все еще слишком много, а скоро станет еще больше – профессор Хубер уже работает над следующей. Сталинград должен стать искрой, от которой вспыхнет всеобщий пожар, нет другого пути, кроме мира, и теперь все должны это осознать! Они больше не придумывают никаких оправданий на случай, если их поймают. Их не поймают, и Ганс нащупывает в кармане куртки пистолет – наследие тех времен, когда он мечтал стать офицером, пистолетом давно никто не пользовался, однако сейчас он придает Гансу уверенность. Ганс кладет последнюю пачку листовок перед чьей-то дверью, и они неторопливо возвращаются домой, как трое ночных гуляк, идущих с танцев или тайного свидания. Они много смеются и громко разговаривают. Софи ждет на пороге, скрестив руки:
– Я уже думала, вы не вернетесь!
– Милая моя Софи, не делай такое лицо! Лучше достань бутылочку из кухонного шкафа, хорошее вино успокаивает нервы!
Однако в этот вечер они почти не пьют – уже после нескольких глотков кураж сменяется свинцовой усталостью и леденящим страхом, оба парализуют. Вилли вскоре прощается, Софи удаляется к себе комнату, а Ганс берет грубые шерстяные одеяла, несколько декоративных подушек и спальный мешок и готовит Алексу постель рядом со своей кроватью.
– Спокойной ночи, Алекс!
– И тебе спокойной ночи!
Впрочем, они оба знают, что это не более чем пустые слова. В темноте ничто не может сдержать мрачных мыслей, которые крутятся в голове. Мыслей о том, что случится, если ничего не предпринять. Гитлер не может выиграть войну, но может ее затянуть. Надолго ли? Каждый новый день войны влечет за собой множество смертей и риск угодить в лапы нацистов. Кто проявит больше стойкости: Гитлер со своими приспешниками или кучка невыспавшихся студентов?
Ганс часами ворочается в постели как больной лихорадкой. Впрочем, Алексу тоже не спится: то скрипнут деревянные половицы, то зашуршит шерстяное одеяло, порой он встает и тихо уходит из комнаты, из квартиры – наверное, в туалет, а может, куда-нибудь еще, высматривая что-нибудь, но что? Тогда Ганса охватывает беспричинный страх, что Алекс больше не вернется, но тот всегда возвращается и ложится обратно в постель, и чем больше он старается не шуметь, тем больше шума издает, а если на мгновение засыпает, то разговаривает во сне.
– Что ты сказал, Алекс?
Алекс всегда бормочет по-русски, а потом резко, будто с перепугу, просыпается, и Ганс еще долго слышит в темноте его тяжелое дыхание.
Они мешают друг другу заснуть, однако Ганс знает, что в одиночестве заснуть ему было бы гораздо труднее.
Через некоторое время дверь открывается и входит Софи, она останавливается у кровати Ганса, обняв себя руками, как маленькая девочка, которую мучают кошмары. Ганс пускает сестру к себе под одеяло и дрожит, ощущая прикосновение ее холодных ног, и вспоминает Фрица, который едва спасся из Сталинграда. «Отделался парочкой обмороженных пальцев!» – написал он Софи. Конечно, та испытала невероятное облегчение, когда получила письмо, но все равно не может заснуть, ни одна, ни с Гансом. Теперь они втроем ворочаются с боку на бок, сопят и создают невероятный шум, и все же, думает Ганс, близость – единственное, что еще приносит хотя бы толику успокоения. Близость и, возможно, чуточку морфия.
Алекс не возвращается домой, однако порой он навещает Лило. Он больше ничем не может ей помочь, он больше ни на что не годен, но все равно приходит, ложится на диван и смотрит в потолок, Лило приносит свой ужасный кофе, и он пьет его без малейших возражений.
– Ты выглядишь иначе, чем прежде, – замечает она.
– И как же? – спрашивает он.
– Ты выглядишь усталым.
– Я плохо сплю.
– Ты вообще больше не спишь.
– Верно. Или сплю все время, это как посмотреть.
Алекс поднимает взгляд на Лило, которая останавливается возле дивана и взволнованно качает головой.
– И ты туда же, – сетует он, стараясь говорить шутливо, – не переживай, в мире и без того хватает забот!
Алекс садится на диване и удивляется тому, сколько сил это у него отнимает. Хочется лечь обратно… но еще больше – убедить Лило в том, что все хорошо, поэтому Алекс шутит и смеется, однако морщинки у нее на лбу не исчезают, а становятся только глубже.
– Знаешь, Лило, я недавно был в Вене…
– Ты же знаешь, что я ничего не хочу об этом слышать!
– Нет-нет! Просто… мне тут кое-что пришло в голову… ты ведь художница… У тебя не завалялось случайно темной краски? И фанеры или чего-нибудь еще, из чего можно сделать трафареты?
– Ах, Алекс, – вздыхает Лило.
Пусть Лило вздыхает – Алекс не хочет больше ждать, пока профессор Хубер напишет новую листовку, на этот раз адресованную конкретно студентам: январское студенческое восстание должно превратиться в государственный переворот, однако Алекс в это не верит. Он больше не хочет ждать отточенных предложений и умных рассуждений, он хочет, чтобы самые простые, самые очевидные вещи дошли до людей прямо сейчас, где бы те ни были.
К счастью, Лило думает недолго: после секундного колебания она спускается в подвал и возвращается с банкой краски и несколькими листами фанеры.
– Будь осторожен, – просит она, словно осторожность еще имеет какой-то смысл! Как бы то ни было, Алекс соглашается. – Кстати, – добавляет она, – на следующей неделе в Мюнхен приезжает Фальк Харнак. Он собирается снова сделать мне предложение. Я отвечу отказом. После этого вы с Гансом сможете его утешить.
– Спасибо, Лило, – улыбается Алекс.
– За что? – без улыбки спрашивает она и протягивает ему ножовку.
Ночь предназначена не только для сна, но и для великих свершений.
Когда Алекс возвращается с краской и сделанными из фанеры трафаретами, Ганс только смеется: и как он сам до этого не додумался! Бумажный лист можно сжечь непрочитанным, но не стену дома. То, что написано на стене, останется там навсегда.
– Как же повезло, что Софи уехала с Гизелой, – говорит Ганс, – иначе она наверняка захотела бы присоединиться.
Он сердится на сестру. Несколько дней назад та вышла на улицы Мюнхена с последней пачкой листовок, которую спрятала под кроватью и потому чуть не забыла о ее существовании. Одна, среди бела дня, Софи разгуливала по Мюнхену, оставляя листовки в телефонных будках и на лобовых стеклах припаркованных машин. Она рассказала об этом Гансу только на следующий день и то мимоходом, во время готовки, как будто речь шла о безобидном развлечении.
Когда он рассердился, Софи вызывающе спросила:
– Вам, мужчинам, можно, а мне – нет?
– Тогда было темно, мы были втроем и вооружены, – ответил Ганс.
– Вооружены! – крикнула Софи и закатила глаза. – И что бы ты сделал, скажи пожалуйста, если бы кто-нибудь вас увидел? Пристрелил бы свидетеля?
– В зависимости от обстоятельств, – ворчит Ганс. – Теперь ты говоришь совсем как Алекс!
После этого он взял с Софи обещание ничего не предпринимать, не посоветовавшись с ним.
– Но я должна что-то делать! – вызывающе добавила она и повернулась к кастрюле.
Нет, на самом деле Ганс совсем не сердится на сестру. Она права: ночью или днем, в компании или в одиночку, с оружием или без – нет никакой разницы, пока ты не попался. А попадаться нельзя. Тем не менее в последнее время Ганс всегда носит пистолет с собой. Просто так, говорит он себе, для уверенности.
И пока Алекс ждет во дворе с краской и трафаретами, Ганс бежит в комнату и достает из ящика стола пистолет. Сунув его в карман пиджака, Ганс замечает, что внутри лежит сложенный листок бумаги. Черновик листовки, который написал Кристель! Ганс почти забыл о нем. Во время своего последнего визита Кристель молча сунул листок ему в карман, когда они обнимались на прощание. Между ними двумя существует негласное соглашение: Алекс не должен ни о чем узнать. Он старается держать Кристеля в стороне, старается защищать его, как младшего брата. Но почему Алекс должен добиться большего успеха, чем он са