м? Софи права: мы все должны что-то делать, все до единого.
Ганс просмотрел записи Кристеля только раз, да и то очень бегло, но они произвели на него глубокое впечатление: каждое слово источает столько искреннего отчаяния от неопределенности будущего Германии, что должно потрясти, должно разбудить читателей ото сна. Профессору Хуберу наверняка понравится это сочинение, в конце концов у него тоже есть дети.
– Ганс? – раздается снаружи нетерпеливый голос, и Ганс вспоминает, что Софи ужасно возмутилась небрежностью Алекса, когда обнаружила у него в халате черновик листовки. А совсем недавно она вышла из себя, потому что Алекс оставил билет в Вену прямо на кухонном столе. «Такая беспечность погубит всех нас!» – рассерженный голос сестры до сих пор звучит у Ганса в ушах. Давно пора передать записи Кристеля профессору.
– Иду! – кричит он и выходит вслед за Алексом.
Простота слов «свобода», «долой Гитлера», «Гитлер – массовый убийца» завораживает своей красотой. Проезжая утром на велосипеде по центру города, Алекс смотрит на дело своих рук и слышит стенания уборщиц, которые оттирают надпись губками и тряпками, яркий зеленый цвет местами уже побледнел. «В следующий раз надо использовать смоляную краску, ее можно оттирать столько, сколько душе угодно», – думает Алекс.
Простота слов! Как сильно Алекс скучает по ней тем вечером, когда к Гансу домой приходит Фальк Харнак.
Атмосфера давящая, Харнак явно не в духе, и Алекс вынужден заподозрить, что Лило не шутила: отвергнутое предложение руки и сердца и правда имело место. Присутствие профессора Хубера только осложняет ситуацию, которая с самого начала была не слишком многообещающей. Ганс и Вилли настояли на том, чтобы он пришел. «Посмотрите, даже университетский профессор с нами!» – это должно было убедить Харнака в серьезности их организации, и тогда Харнак не сможет отмахнуться от них как от школьников.
Поначалу Алекс тоже так думал, но теперь Харнак и профессор Хубер сидят и буравят друг друга испепеляющими взглядами, точно два диких зверя, претендующих на одну территорию. Профессор Хубер опасается, что на самом деле имеет дело с заядлым коммунистом. Харнак, в свою очередь, боится, что имеет дело с заядлым нацистом. Поэтому они на протяжении нескольких часов перебрасываются пустыми фразами о «централизме» и «федерализме», о «демократии большинства» и «демократии консенсуса». Ганс, Алекс и Вилли заняты исключительно тем, что стараются предотвратить назревающую ссору, здесь вставят шутку, там добавят: «…на самом деле профессор хочет сказать, что…» Алексу кажется, будто он снова выступает переводчиком, однако на этот раз переводит с немецкого на немецкий. «Если эти двое – будущие демократы, – думает он, глядя то на Харнака, то на профессора Хубера, – то с демократией можно проститься. Они теряются в деталях и упускают из виду самое главное!» Встреча продолжается до самого утра и заканчивается без какой-либо конкретной договоренности. Впрочем, Ганс кажется довольным этой потраченной впустую ночью.
– Спасибо, господин Харнак, что пришли! И вам спасибо, профессор!
Алекс больше не испытывает разочарования, не по-настоящему. Даже если это и есть демократы будущего, то здесь, в Германии, его все равно не будет.
– Вы уже были у Бонхеффера? – спрашивает Харнак на прощание, и когда Алекс качает головой, тихо шепчет: – Отправляйтесь к нему, да поскорее.
После его ухода Алекс на короткое мгновение задумывается о том, вернется тот к Лило, поедет прямиком на вокзал или куда-нибудь еще, но на самом деле ему все равно.
– До чего меня довели эти времена, – бормочет профессор Хубер, стоя на пороге и задумчиво глядя Харнаку вслед, – теперь я веду переговоры с коммунистами.
Гизела становится для Ганса своего рода дневником, которому он доверяет все свои мысли. Она неподвижно, как кукла, сидит на краю кровати, а Ганс тем временем говорит:
– А потом, моя маленькая Гизелочка, ко мне вдруг подходит какой-то человек. Я уже вижу себя повешенным на ближайшем дереве, а он всего-то хотел прикурить, представляешь? За спиной у меня Алекс с банкой краски, а на стене – только что зачеркнутая свастика…
– Я не могу этого представить, не хочу представлять! – кричит Гизела, и Ганс со смехом целует ее.
Сейчас он любит Гизелу, любит за то, что она не подобна Деве Марии, как Лиза, парящая перед ним во снах, любит за то, что она из плоти и крови и всегда рядом. Время мечтаний прошло. Близость Гизелы стала для Ганса жизненной необходимостью – физическая близость, о духовной он мало что знает, потому что Гизела почти не говорит о том, что думает, а он особо и не спрашивает.
Ганс любит приобнимать Гизелу, когда они вместе идут по улице, он кладет руку ей на плечи, и тогда у нее не остается другого выбора, кроме как поддержать его. Однажды на прогулке они встречают Трауте. Как Софи и предполагала, верная Трауте тайком провезла в Гамбург несколько листовок, до сих пор толком не зная о характере «организации», в которой состоит. Ганс не может себе объяснить, почему ему так хочется сделать Трауте больно, хочется продемонстрировать свое новое завоевание. Он приветливо машет Трауте свободной рукой, та опускает голову и, неразборчиво поздоровавшись, проносится мимо.
Куда ты так спешишь, Трауте? Неужели есть что-то важнее мира, который скоро воцарится, и трепещущего сердца? Гизела, весна в этом году наступит рано, весна наступит в середине февраля!
Ганс повсюду берет Гизелу с собой, как талисман, как ангела-хранителя:
– Гизела, пока ты рядом, ничего плохого просто не может случиться.
Она и сейчас сидит рядом, а Вилли рассказывает о своей последней поездке в Саар. На этот раз он встречался с двумя братьями, которых знал с детских лет. Старший был настроен скептически, а вот младший тотчас же согласился размножить и распространить их листовки.
Софи вскакивает на ноги, чтобы достать из кухонного шкафчика вино: мол, после стольких предостережений и отказов это – немалое достижение! Однако Вилли жестом просит ее сесть обратно и говорит:
– Это еще не все.
Младший брат, о котором идет речь, сейчас служит писарем в госпитале в Саарбрюккене. Ему удавалось забирать оружие у раненых – по большей части автоматы – и вывозить из больницы, за прошедшее время у него образовался целый арсенал. Теперь он хочет использовать это оружие для благого дела, а именно – покончить с гитлеровской диктатурой…
– Нет, – говорит Алекс.
– Дай ему закончить, – возражает Ганс.
– Нет! – повторяет Алекс намного громче, и Гизела слегка вздрагивает.
– Вилли еще ничего не сказал… – успокаивающе говорит Софи, но Алекс перебивает:
– Пассивное сопротивление! Вот о чем мы договорились. Мы не будем хуже их!
– Конечно, – бормочет Вилли, – но положение в любую секунду может измениться, мы просто должны быть готовы…
– Даже профессор Хубер считает, что без кровопролития не обойтись, – вмешивается Ганс.
– Мне все равно, что там считает твой философ, я не буду ни в кого стрелять! – Алекс вскакивает, ударяясь о стол, холодный пепел высыпается из пепельницы на скатерть. – Не буду стрелять ни в русских, ни в немцев. Ни в кого не буду стрелять! – Он бросается мимо стола и выбегает из квартиры, громко хлопнув дверью. Наступает напряженная тишина, Гизела прячет лицо у Ганса на плече, он рассеянно гладит ее по волосам, тишина терзает его, но сказать больше нечего. Наступает время, когда слов оказывается недостаточно.
Через некоторое время Софи начинает собирать со скатерти рассыпавшийся пепел.
– Если бы сейчас вошел Гитлер и у меня был бы пистолет, я бы его застрелила, – бормочет она. – Если не могут мужчины, то это должна сделать женщина.
В котельной потрескивает огонь, пожирая дневники Алекса, письма Ангелики, в большинстве своем – любовные, несколько открыток от друзей и знакомых, кипу рисунков, записную книжку, немногочисленные письма от Вали, единственное письмо от Нелли, в котором она пишет только то, что жива и здорова.
Здесь нет ни отца, который мог бы его остановить, ни матери, которая с грустными глазами смотрела бы на него с фотографии, только голодное пламя и молчаливая Лило. Алекс знает, зачем пришел к ней со своими вещами.
Двадцать пять лет жизни превратились в пепел за пять минут, но Алекс вовсе не чувствует грусти: горят только улики, опасные следы, что могут навести гестапо на невинных людей. Просто бумага, которая давно ничего для него не значит, он получит новые письма, и любовные тоже, напишет новые дневники когда-нибудь где-нибудь в России.
Алекс собирается бросить в огонь свою солдатскую книжку, когда его неожиданно останавливает Лило. До того она, сказав: «Я посторожу», осталась стоять в дверях, но на самом деле больше смотрела на Алекса, чем в коридор, вокруг глаз у нее глубокие обеспокоенные морщинки, которые никак не хотят исчезать. Она решительно держит Алекса за руку:
– Если ты избавишься от нее, то официально станешь дезертиром!
– Именно этого я и хочу, – отвечает Алекс, – я дезертирую, перехожу на сторону так называемого врага. Если уж стрелять, если уж пасть, то ради России…
– Ты переутомился, – говорит Лило, продолжая сжимать его руку, крепко впиваясь пальцами в плоть, которой почти не осталось. И когда Алекс успел так исхудать?..
– Лило, мне больно!
– Ты перевозбужден. Все мы перевозбуждены. Каждую ночь – сирены, каждый день – сообщения о новых потерях, Сталинград…
– Видимо, ты плохо меня знаешь, – бормочет Алекс, – я рад поражению под Сталинградом. Германия должна наконец потерпеть поражение, иначе никак. А теперь, пожалуйста, отпусти меня.
– А как же листовки?
От удивления Алекс опускает руку, и солдатская книжка падает на пол. Лило подбирает ее и торопливо прячет в карман передника, как Нелли некогда прятала ломтики хлеба. Отобрать книжку будет несложно, наверняка Лило отдаст ее добровольно, если Алекс настойчиво попросит. Но Алекс молчит и только смотрит на Лило во все глаза.