– Черепушки старые собирает, – объяснил и Алешка.
Но маме археолог с черепушками уже был не интересен. Она вся погрузилась в очарование старины.
– Боже мой, какие камни! Седая древность. Сколько всего видели эти стены.
– В этих стенах твой дед прятался, – сказал я. – Во время войны.
– Как я рада, что вы меня сюда привели! Я должна эти мшистые стены запечатлеть навеки.
И мама стала ходить вокруг башни и щелкать камерой. Она снимала ее стоя, на корточках, лежа. Она то подходила вплотную ко мшистым камням, то отходила подальше. И со стороны так и казалось, что она не просто снимает для семейного альбома, чтобы Зинке показать, а работает.
Рыжий Пашка пялил на маму глаза, в которых таились испуг вперемешку со злостью.
А мы больше всего боялись: вдруг он узнает маму, ведь он ее видел на конезаводе. Но, по правде говоря, мы сами ее узнавали с трудом. Шортики с широким поясом, кроссовки, широкополая шляпа и темные очки. Пашка явно нашу маму не узнал, да еще и поверил, что она снимает башню для будущих реставрационных работ.
– Послушайте, археолог, – наконец обратила на него внимание мама, – что же ваши коллеги так плохо сохраняют наши исторические реликвии? – И она лихо сдвинула свою тростниковую шляпу набекрень.
Пашка что-то промямлил, но мама его не дослушала.
– А где тут наверх подняться?
– Пожалуйте сюда. – Пашка засуетился.
Мама, проходя мимо его раскопок, заглянула в яму:
– Доски какие-то. На дверь похоже. – И мама отважно зашагала по каменным ступеням наверх.
Там, на площадке, она с восторгом оглядела окрестности, сделала несколько снимков. И стала дышать свежим воздухом.
Я наверх не полез, остался с Пашкой.
– Что за тетка? – сразу спросил он. – Я ее где-то видел.
– Это не тетка. Это архитектор. Из Москвы.
– А чего ей надо?
Мне было не до его вопросов. Я косил глаза на здоровенную яму.
– Да ничего ей не надо. Начальству надо снимки получить. Чтобы проект утвердить. Как башню поднимать.
В том краю ямы, что примыкал к стене, полностью обнажился свод. В глубине его обозначилась верхушка двери, сбитой из потемневших досок. А за этой дверью – золото, брильянты. Которые хотят захапать два проходимца.
– И когда они будут ее поднимать?
– Кого? Марфушу?
– Какую еще Марфушу? Башню!
– Во вторник, – ляпнул я, не задумываясь о последствиях. А что, Лешке можно, а мне нет? Правда, Лешка что бы ни ляпнул, обязательно вывернется. Ну что ж, иногда можно и у младшего брата поучиться.
В общем, все у нас получилось. Напугали кладоискателей. Даже не надо было им в уши из-за угла орать.
Теперь главная задача – клад не упустить.
– Мам, – спросил Алешка, – а вторник когда наступит? После какого дня?
– После понедельника.
– А понедельник когда? В августе?
Алешка из-за своего быстрого характера до сих пор путает числа месяца, дни недели да и сами месяцы.
– И в августе, – сказала мама. – Четыре раза.
Алешка на секунду задумался. Но вывод сделал правильный. Как оказалось.
– Дим, – шепнул он мне, – они сегодня ночью копать будут. Мы их здорово напугали. Теперь надо подсмотреть и подслушать. А потом, – он мечтательно закатил свои синие глазки и защелкал мамиными ресницами, – а потом мы им такую приятность устроим!.. Припомнит Червяков фамильные ложки, а Пашка конские яблоки!
Мама все еще была задумчива, но последнее слово уловила.
– Правильно! Молодец! Папа любит яблоки. Приедет во вторник, а на столе целая ваза!
– А вторник-то когда? – Алешка даже взвизгнул.
– Скоро. – Мама опять задумалась. – Сразу после понедельника.
Алешка мамину задумчивость использовал в наших целях.
– Мы пошли на ферму. Там у нас столько дел! До ночи! Мы у бабушки заночуем, ладно? В конюшне. На сене.
– Ночуйте, – сказала мама. – Хоть до вторника.
Мы и в самом деле провозились на ферме до позднего вечера. Работы было много. Скоро должны были приехать всякие коннозаводчики, спонсоры и журналисты. Коннозаводчики будут отбирать и покупать лошадей. Спонсоры будут раздавать... обещания. А журналисты будут всюду совать свои носы. И одному из них обязательно орловский тяжеловоз наступит на ногу.
К вечеру у нас уже заплетались языки и ноги.
– Идите спать, – сказала бабушка.
– Мы домой пойдем спать, – сказал Алешка.
– Семь пятниц на неделе, – проворчала бабушка. – Сейчас скажу Пашке, чтобы отвез вас.
– Астя, – спросил Алешка, – а кто раньше – вторник или пятница?
– Если на одной неделе, то вторник, а если на двух, то пятница. – И бабушка пошла искать Пашку.
– Объяснила, называется, – проворчал Алешка. – А Пашку она не найдет. Он сейчас в другом месте трудится. Клад зарабатывает. Только фиг он его получит!
Алешке, конечно, очень хотелось заночевать на ферме. И лишний раз посмотреть, как бабушка перед сном вынимает свою челюсть и превращается в Бабу-ягу. Но что делать? Как часто говорит нам в назидание наша мама, есть такое противное слово «надо». Надо умываться по утрам и по двадцать раз в день мыть руки, надо ходить в школу, надо быть честным и помогать тем, кто в этом нуждается. Надо уважать старших (тех, кто этого заслуживает), надо бороться против зла и за справедливость. Много чего надо. Гораздо больше, чем не надо...
Ну, ладно. Мама спокойна, она уверена, что мы ночуем у бабушки, под копытами лихих коней. Бабушка уверена, что мы благополучно добрались до ее городской квартиры и ночуем под крылом нашей мамы. А мы спокойно можем использовать всю ночь в своей борьбе против зла и за справедливость.
Наша бабушка когда-то курила. А потом недавно бросила. Все недокуренные сигареты и пустые пачки из-под них бабушка выбросила, а всякие зажигалки сложила в треснутую вазочку для конфет. «На память о моей глупости», – говорила бабушка. Но как-то непонятно, о какой именно глупости: что много лет курила или что навсегда бросила?
Мы порылись в этой вазочке и нашли зажигалку с крошечным встроенным в нее фонариком. Толку от такого фонарика – чуть, но все-таки это фонарик.
– Мне, Дим, страшно интересно: зачем зажигалке фонарик? Ей и без него в темноте сигарету видно.
Ему все интересно. Не скучно живется.
Рыжего Пашку бабушка, конечно, не нашла.
– Я сама вас отвезу. В коляске.
Алешка рассмеялся:
– Давненько я в коляске не катался. Лет десять уже. А ты, Дим?
Он почему-то решил, что бабушка собралась отвезти нас к маме в детской коляске. Не скучно ему живется.
Бабушка тоже рассмеялась всеми своими белыми зубами. И объяснила, что у нее в дальнем сарае, который называется каретным, хранится старинный экипаж под пару рысаков. Когда приезжают спонсоры, их катают в этой коляске по живописным окрестностям. А иногда и в совсем уж старинной карете.
– Да ладно, – великодушно отмахнулся Алешка. Хотя прокатиться в старинном экипаже по ночной дороге ему хотелось не меньше, чем полюбоваться бабушкиной челюстью. – Надо запрягать, потом распрягать, коляску обратно в сарай ставить. Мы так добежим, коротким путем.
Бабушка засомневалась.
– Да ладно, – добавил и я. – Бегаем мы быстро, а волки здесь не водятся.
– Ну, хорошо. Только позвоните, когда будете дома.
– Не позвоним, – сказал Алешка. – Мама мобильник на зарядку поставила. – Мы тебе письмо напишем.
Бабушка дернула его за ухо и щелкнула в нос:
– Выметайтесь. Доброй вам дороги. И короткой.
Самая короткая дорога была, конечно, в обход, мимо Гремячей башни. Мы ее пробежали, а неподалеку от башни отдышались и перешли на бесшумный шаг. Шепотом шли, как сказал Алешка.
Совсем стемнело вокруг. Только небо еще светилось от далекого солнца и от выплывшей из-за башни луны.
Глаза бы мои не глядели на эту башню. В ее мрачном силуэте было столько чего-то зловещего и угрожающего, что казалось, будто все зло, что веками творилось внутри нее и за ее стенами, вновь ожило и начнет расползаться по земле, чтобы и дальше творить свои черные дела.
Но у малька Алешки, оказалось, и в мыслях такого не было.
– Как красиво, Дим, – шепнул он. – Прямо как в сказке. Такая древняя старина возвышается. И в этой старине всякие тайны, всякие сокровища. – И добавил, вздохнув романтично: – Под лунным светом. Клево, да?
«Древняя старина» неукротимо приближалась. Будто не мы к ней шли, а она на нас угрожающе надвигалась. И было так тихо, что даже жутковато. Даже кузнечики не трещали и птички в гнездышках не попискивали во сне. И луна была такая молчаливая (это Алешка так потом рассказывал).
Мы шли очень тихо и скоро услышали голоса. Но это не всякая нечистая сила обсуждала свои пакости. Это свои пакости обсуждали рыжий Пашка и продавец Червяков.
Подобравшись к самой башне, мы залегли за ее древним углом, среди бурьяна. И стали слушать.
Сначала мы слушали скрип лопаты и скрежет лома. Потом – разговор.
– Давай пивка глотнем, – сказал Пашка. – В горле пересохло.
– И мы глотнем, – в самое ухо шепнул мне Алешка.
– Пивка? – удивился я.
– Конфет.
– Да где ж их взять?
– В моих карманах.
Оказывается, этот лирический романтик еще и трезвый практик. Выбирая зажигалку, он из соседней вазочки нагреб в карманы конфет.
– Тихо! – опять в самое ухо, как надоедливый комар, пискнул Алешка. – Самое интересное начинается. Слушаем.
– А ты что на свою долю купишь? – спросил Червяков Пашку.
– Ого! Если поменяем сокровища на хорошие бабки, то Альберт меня в долю берет. И буду я у него на заводе начальником охраны. – Тут он помолчал и нехотя добавил: – Правда, кое-что еще придется сделать. Но это тебе знать не обязательно. Даже нежелательно тебе это знать. А ты чего купишь?
– Ого! Магазин куплю! Надоело мне стоять за прилавком. Я хочу сидеть в кабинете, на банкете. А как накоплю побольше, слиняю куда-нибудь подальше. В теплые страны.