— Велика важность, — сказала Утка. — Какой кому от этого прок? Вот если бы вы могли пахать землю, как вол, или возить телегу, как лошадь, или стеречь овец, как овчарка, тогда от вас еще была бы какая-нибудь польза.
— Я вижу, уважаемая, — воскликнула Ракета высокомерно-снисходительным тоном, — я вижу, что вы принадлежите к самым низшим слоям общества! Особы моего круга никогда не приносят никакой пользы. Мы обладаем хорошими манерами, и этого вполне достаточно. Я лично не испытываю влечения к полезной деятельности какого бы то ни было рода, а уж меньше всего — к такой, какую вы изволили рекомендовать. По правде говоря, я всегда придерживалась того мнения, что в тяжелой работе ищут спасения только те, кто ничего другого не умеет делать.
— Ну хорошо, хорошо, — сказала Утка, отличавшаяся покладистым нравом и не любившая препираться попусту. — О вкусах не спорят. Я буду очень рада, если вы решите обосноваться тут, у нас.
— Да ни за что на свете! — воскликнула Ракета. — Я здесь гость, почетный гость — и только. Откровенно говоря, этот курорт кажется мне довольно унылым местом. Тут нет ни светского общества, ни уединения. По-моему, это чрезвычайно смахивает на предместье. Я, пожалуй, возвращусь ко двору, ведь я знаю, что мне суждено произвести сенсацию и прославиться на весь свет.
— Когда-то я тоже подумывала заняться общественной деятельностью, — заметила Утка. — Очень многое еще нуждается в реформах. Не так давно я даже открывала собрание, на котором мы приняли резолюцию, осуждающую все, что нам не по вкусу. Однако не заметно, чтобы это имело какие-нибудь серьезные последствия. Так что теперь я целиком посвятила себя домоводству и заботам о своей семье.
— Ну а я создана для общественной жизни, — сказала Ракета, — так же как все представители нашего рода, вплоть до самых незначительных. Где бы мы ни появились, мы всегда привлекаем к себе всеобщее внимание. Мне самой пока еще ни разу не приходилось выступать публично, но когда это произойдет, зрелище будет ослепительное. Что касается домоводства, то от него быстро стареют и оно отвлекает от размышлений о возвышенных предметах.
— Ах! Возвышенные предметы — как это прекрасно! — сказала Утка. — Это напомнило мне, что я основательно проголодалась. — И она поплыла вниз по канаве, восклицая: — Кряк, кряк, кряк!
— Куда же вы? Куда? — взвизгнула Ракета. — Мне еще очень многое необходимо вам сказать. (Но Утка не обратила никакого внимания на её призыв.) Я очень рада, что она оставила меня в покое, — сказала Ракета. — У нее необычайно мещанские взгляды. — И она погрузилась еще чуть-чуть глубже в грязь и начала раздумывать о том, что одиночество — неизбежный удел гения, но тут откуда-то появились два мальчика в белых передниках. Они бежали по краю канавы с котелком и вязанками хвороста в руках.
— Это, вероятно, делегация, — сказала Ракета и постаралась придать себе как можно более величественный вид.
— Гляди-ка! — крикнул один из мальчиков. — Вон какая-то грязная палка! Интересно, как она сюда попала? — И он вытащил Ракету из канавы.
— ГРЯЗНАЯ Палка! — сказала Ракета. — Неслыханно! ГРОЗНАЯ Палка — хотел он, по-видимому, сказать. Грозная Палка — это звучит очень лестно. Должно быть, он принял меня за одного из Придворных Сановников.
— Давай положим её в костер, — сказал мальчик. — Чем больше дров, тем скорее закипит котелок.
И они свалили хворост в кучу, а сверху положили Ракету и разожгли костер.
— Но это же восхитительно! — воскликнула Ракета. — Они собираются запустить меня среди бела дня, так, чтобы всем было видно.
— Ну, теперь мы можем немножко соснуть, — сказали мальчики. — А когда проснемся, котелок уже закипит. — И они растянулись на траве и закрыли глаза.
Ракета очень отсырела и поэтому долго не могла воспламениться. Наконец её всё же охватило огнем.
— Ну, сейчас я взлечу! — закричала она, напыжилась и распрямилась. — Я знаю, что взлечу выше звезд, выше луны, выше солнца. Словом, я взлечу так высоко… Пшш? Пшш! Пшш! — И она взлетела вверх. — Упоительно! — вскричала она. — Я буду лететь вечно! Воображаю, какой я сейчас произвожу фурор.
Но никто её не видел. Тут она почувствовала странное ощущение, словно кто-то пощекотал её.
— А теперь я взорвусь! — закричала она. — И я охвачу огнем всю землю и наделаю такого шума, что целый год никто не будет говорить ни о чем другом. — И тут она и в самом деле взорвалась: бум! бум! бум! — вспыхнул порох. В этом не могло быть ни малейшего сомнения.
Но никто ничего не услышал, даже двое мальчиков — потому что они спали крепким сном.
Теперь от Ракеты осталась только палка, и она упала прямо на спину Гусыни, которая вышла прогуляться вдоль канавы.
— Господи помилуй! — вскричала Гусыня. — Кажется, начинает накрапывать… палками! — И она поспешно плюхнулась в воду.
— Я знала, что произведу сенсацию, — прошипела Ракета и погасла.
Р. СТИВЕНСОНВолшебная бутылка
Жил на Гавайских островах человек, которого я назову Кеаве, потому что, сказать по правде, он и сейчас ещё жив и его имя должно остаться в тайне; а родился он неподалеку от Хонаунау, где покоится в пещере прах Кеаве Великого.
Это был человек бедный, храбрый и предприимчивый; он читал и писал не хуже школьного учителя, к тому же слыл отличнейшим моряком, плавал на пароходах, совершающих рейсы между островами, и водил китобойное судно у берегов Хамакуа.
И вот Кеаве надумал повидать белый свет, чужеземные города и нанялся матросом на корабль, направлявшийся в Сан-Франциско.
Это прекрасный город с прекрасной гаванью, и богатых людей в нем без счета, а уж одна гора там есть — снизу доверху все дворцы. По этой горе гулял однажды Кеаве, побрякивая деньгами в кармане и любуясь огромными домами по обе стороны улицы.
«Какие прекрасные дома, — думал он, — и как счастливы должны быть те, кто живет в них, не заботясь о хлебе насущном!» С этой мыслью он остановился против дома, не очень большого, но отделанного и разукрашенного, точно игрушка: ступени крыльца блестели словно серебро, цветники вдоль дорожек вились словно пестрые гирлянды, а окна сияли словно алмазы, и Кеаве остановился, пораженный великолепием всего, на что падал его взор. И когда он остановился, то заметил, что и на него кто-то смотрит из дома: стекло в окне было так прозрачно, что человек был виден, как рыба в заводи между рифами.
То был мужчина преклонных лет, лысый, с черной бородой; лицо его омрачала печаль, и он тяжко вздыхал. И, сказать по правде, когда Кеаве смотрел на этого человека, а тот смотрел на Кеаве, каждый из них завидовал другому.
Вдруг человек улыбнулся, и кивнул Кеаве, и поманил его, приглашая войти, и встретил его у порога.
— Я хозяин этого прекрасного дома, — сказал человек и горестно вздохнул. — Не хочешь ли осмотреть его?
И он повел Кеаве по всему дому, от подвала до чердака, и все, что Кеаве увидел, было в своем роде совершенством, и Кеаве только диву давался.
— Поистине, — сказал он, — это очень красивый дом; живи я в таком доме, я бы смеялся с утра до ночи. Почему же вы вздыхаете?
— Стоит тебе только захотеть, — сказал человек, — и ты получишь такой же дом и даже еще лучше. Я полагаю, у тебя есть деньги?
— Пятьдесят долларов, — ответил Кеаве, — но такой дом за эти деньги не купишь.
Человек задумался.
— Жаль, что не больше, — сказал он, — потому что в будущем это может привести тебя к неприятностям, но я отдам и за пятьдесят.
— Что, дом? — спросил Кеаве.
— Нет, не дом, — ответил человек, — а бутылку. Должен тебе сказать, что, хоть я и кажусь тебе богатым и удачливым, все мое богатство, и этот дом, и сад вокруг него явились из бутылки чуть больше пинты. Вот она.
Он отпер тайник и вынул оттуда пузатую бутылку с длинным горлышком. Бутылка была из белого, как молоко, стекла, отливающего всеми цветами радуги. Внутри что-то мелькало, точно язык пламени.
— Вот она, — повторил старик и, когда Кеаве засмеялся, добавил: — Ты мне не веришь? Можешь убедиться сам. Попробуй её разбить!
Тогда Кеаве взял бутылку и до тех пор швырял её об пол, пока не выбился из сил, но она отскакивала, как мячик, и оставалась цела и невредима.
— Странная штука, — промолвил Кеаве. — Ведь и на ощупь, и на вид это стекло!
— Это и есть стекло, — ответил хозяин дома, вздыхая еще тяжелее, — но оно закалено в пламени ада.
В бутылке живет дух, это его очертания мы видим там, внутри; так я думаю. Тот, кто купит бутылку, получает власть над духом, и все, что он пожелает, — любовь, слава, деньги, такой дом, как этот, даже целый город, вроде нашего, — все будет его, стоит ему только слово сказать. Наполеон[68] владел этой бутылкой и стал повелителем мира, но он продал её и пал. Капитан Кук[69] владел этой бутылкой и открыл множество островов, а как только продал её, был убит на Гавайях. Потому что стоит продать бутылку, как с ней вместе уходят и покровительство духа и могущество, и если человек не довольствуется тем, что у него уже есть, его ждет злая участь.
— И всё же вы хотите её продать?
— У меня есть все, что мне надо, а я становлюсь стар, — ответил человек. — Одного дух не может сделать — продлить человеку жизнь, и нечестно было бы скрыть от тебя, что есть у бутылки один изъян: если её владелец умрет не успев продать её, он обречен гореть в геенне огненной до скончания века.
— Что и говорить, это изъян, да еще какой! — вскричал Кеаве. — Да я и пальцем не дотронусь до этой штуки. Без дома я, слава богу, могу обойтись, а вот быть осужденным на вечное проклятие не хочу ни за какие блага.
— Погоди, погоди, выслушай сперва до конца, — возразил человек. — Нужно только использовать могущество злого духа, не требуя слишком многого, а затем продать кому-нибудь бутылку, как я продаю тебе, и прожить до конца своих дней в достатке.