— Незнакомец, — спросила Кокуа, — что ты делаешь на улице в такую холодную ночь?
Человек что-то пробормотал, продолжая кашлять, но она всё же разобрала, что он стар, и беден, и чужой в этих краях.
— Не окажешь ли ты мне услугу? — спросила Кокуа. — Как чужеземец чужеземке, как старик — молодой женщине, не поможешь ли ты дочери Гавайев?
— Ага, — отозвался старик, — ты, значит, та самая ведьма с Восьми островов и даже мою старую душу хочешь поймать в свои сети? Но я слыхал о тебе и не желаю иметь дела с нечистой силой.
— Сядь, — сказала Кокуа, — и я расскажу тебе одну историю.
И она поведала ему все с начала и до конца.
— А я, — сказала она, — его жена, которую он купил, заплатив вечным спасением. Что мне делать? Если я пойду к нему сама и попрошу продать мне бутылку, он откажет мне. Но если пойдешь ты, он продаст её с радостью. Я буду ждать тебя здесь. Ты купишь бутылку за четыре сантима, а я куплю её у тебя за три, да вселит всемогущий мужество в мое бедное сердце.
— Если ты обманешь меня, — сказал старик, — бог покарает тебя на месте.
— Я это знаю! — воскликнула Кокуа. — Я знаю, что покарает! Я не могу совершить такого вероломства… Бог этого не потерпит.
— Дай мне четыре сантима и жди меня здесь, — сказал старик.
Но когда Кокуа осталась на улице одна, мужество покинуло её. Ветер завывал в деревьях, а ей казалось, будто гудит адское пламя; тени плясали в свете уличного фонаря, а ей казалось, что к ней тянутся злые духи. Если бы у нее хватило сил, она бы, наверное, кинулась бежать, если бы у нее хватило голоса, она бы громко закричала, но она не могла сделать ни того, ни другого и стояла дрожа, как испуганное дитя.
Но вот она увидела, что старик возвращается и несет в руках бутылку.
— Я выполнил твою просьбу, — сказал старик. — Когда я уходил, твой муж плакал, как ребенок. В эту ночь он будет спать спокойно.
И он протянул ей бутылку.
— Прежде чем ты отдашь её мне, — с трудом проговорила Кокуа, — извлеки добро из худа: попроси духа избавить тебя от кашля.
— Я старый человек, — ответил он ей, — и стою слишком близко к могиле, чтобы просить милостей у дьявола. Но что это? Почему ты не берешь бутылку? Ты колеблешься?
— Нет! — вскричала Кокуа. — Я просто слаба. Погоди минутку. Не я… моя рука отказывается её взять, мои пальцы сами отдергиваются от проклятой бутылки… Всего одну минутку.
Старик с жалостью посмотрел на Кокуа.
— Бедняжка! — сказал он. — Ты боишься; душа чует, что её ждет… Что ж, оставь бутылку у меня. Я стар, и мне никогда уже не быть счастливым на этом свете, а на том…
— Дай её мне! — прошептала Кокуа. — Вот деньги. Неужели ты думаешь, я дойду до такой низости? Дай мне бутылку!
— Благослови тебя бог, дитя! — сказал старик.
Кокуа спрятала бутылку под складками холоку, попрощалась со стариком и пошла куда глаза глядят. Все дороги были ей теперь равны, все они вели в ад. Она то шла, то бежала; то оглашала ночные улицы громкими рыданиями, то падала на землю у обочины дороги и тихо плакала. Все, что она слышала об аде, припомнилось ей сейчас, — она видела, как полыхает пламя, слышала запах серы, и тело её уже корчилось на углях.
На рассвете она пришла в себя и вернулась домой. Все было, как сказал старик, — Кеаве спал сном младенца. Кокуа стояла и, не отводя глаз, смотрела на его лицо.
— Теперь, мой супруг, — сказала она, — твой черед спать. Когда ты проснешься, твой черед будет петь и смеяться. Но для бедной Кокуа, которая никому не причинила зла, для бедной Кокуа, увы, нет больше сна, нет больше песен, нет больше радости ни на земле, ни на небе.
С этими словами она легла рядом с ним и тут же погрузилась в забытье, — так истомило её страдание.
Поздним утром Кеаве разбудил её и поделился с ней радостной вестью. Казалось, он поглупел от счастья, потому что даже не заметил, в каком она отчаянии, хотя ей очень плохо удавалось это скрыть. Слова застревали у нее в горле, но что за важность! — Кеаве говорил за двоих. За завтраком она не проглотила ни кусочка, но что до того? — Кеаве очистил все блюдо. Кокуа видела и слышала его словно во сне; иногда она твердила себе, что все случившееся ей только померещилось, и прикладывала руку ко лбу: знать, что она осуждена на вечное проклятие, и слушать безмятежную болтовню мужа было невыносимо.
Все это время Кеаве ел, и разговаривал, и строил планы возвращения домой, и благодарил её за то, что она его спасла, и ласкал её, и называл её своей верной помощницей. А потом стал смеяться над глупым стариком, купившим бутылку.
— Он показался мне сперва достойным человеком! — сказал Кеаве. — Но разве можно судить по виду? Ведь понадобилась же для чего-то старому нечестивцу эта бутылка!
— Супруг мой, — смиренно промолвила Кокуа, — у него, может статься, были хорошие намерения.
— Вздор! — воскликнул Кеаве. — Старик — мошенник, говорю тебе, и осел в придачу. Бутылку было трудно продать и за четыре сантима, а уж за три это и вовсе невозможно. Слишком близок ад, уже начинает пахнуть паленым… брр! — содрогнулся он. — Правда, я сам купил её за один цент, не зная, что есть монеты еще мельче. Я свалял дурака, но другого такого не сыщешь, и тот, кто владеет бутылкой сейчас, унесет её с собой в преисподнюю.
— О, мой супруг, — промолвила Кокуа, — ужасно, спасая себя, толкнуть на вечную гибель другого. Мне кажется, я не могла бы смеяться! Мое сердце было бы полно смирения и грусти. Я молилась бы за несчастного, купившего нашу бутылку.
Тут Кеаве, чувствуя справедливость её слов, рассердился еще больше.
— Чепуха! — воскликнул он. — Ну и грусти, если тебе угодно, а только не так должна вести себя хорошая жена. Если бы ты хоть немного думала обо мне, ты постыдилась бы так говорить.
Он ушел из дому, и Кокуа осталась одна.
Разве была у нее надежда продать бутылку за два сантима? Никакой, она это понимала. Но даже будь это возможно, так ведь Кеаве торопит её уехать в те края, где нет монеты меньше цента. А тут еще, в тот самый день, когда она принесла такую жертву, муж недоволен ею, — он ушел и оставил её одну.
И вместо того чтобы воспользоваться временем, которое у нее еще оставалось, она сидела дома и то вынимала бутылку и глядела на нее с несказанным ужасом, то, содрогаясь, убирала её с глаз долой.
Вскоре Кеаве вернулся и пожелал, чтобы она поехала с ним кататься.
— Супруг мой, я больна, — сказала Кокуа. — У меня тяжело на сердце. Прости меня, но мне сейчас не до развлечений.
Тогда Кеаве рассердился еще больше; он гневался на нее, так как думал, что она грустит из-за старика, и на себя, так как понимал, что правда на её стороне, и стыдился своего счастья.
— Вот она, твоя любовь! — воскликнул он. — Муж избежал вечной гибели, на которую не убоялся пойти ради тебя, а тебе не до развлечений! И это преданная жена!
И в ярости он снова ушел из дому и целый день бродил по улицам. Он встретил друзей и пил с ними. Они наняли экипаж, поехали за город и там снова пили. И все время Кеаве было не по себе, потому что он развлекался в то время, как жена его грустила, и потому что в глубине души он сознавал её правоту, и сознание это заставляло его пить еще больше.
С ним бражничал один хаоле — старый негодяй, в прошлом боцман на китобойном судне, дезертир, золотоискатель, каторжник. У него было подлое сердце и грязный язык, он любил пить и спаивать других, и он подливал Кеаве еще и еще. Скоро ни у кого не осталось больше денег.
— Эй ты, — обратился тогда боцман к Кеаве, — ты всегда хвастал своим богатством. У тебя есть какая-то дурацкая бутылка или еще что-то в этом роде.
— Да, — ответил Кеаве, — я богат. Я пойду домой и возьму денег у жены, она держит их у себя.
— Глупо, приятель, — заметил боцман. — Никогда не доверяй деньги бабе. Женщины изменчивы, как вода. За ними надо смотреть в оба!
Кеаве был одурманен вином, и слова боцмана застряли у него в уме.
«Я пожалуй, не удивился бы, если б она мне изменяла, — подумал Кеаве. — Почему бы иначе ей так загрустить, когда я спасся от злой участи? Но я покажу ей, что я не из тех, кого можно водить за нос! Я поймаю её на месте преступления!»
И вот, когда они вернулись в город, Кеаве попросил боцмана подождать на углу возле старой тюрьмы, а сам пошел к своему дому. Уже настала ночь, в одном из окон горел свет, но не было слышно ни звука. Кеаве крадучись обошел дом, бесшумно открыл заднюю дверь и заглянул внутрь.
На полу сидела Кокуа, а перед ней в свете лампы мерцала молочно-белая пузатая бутылка с длинным горлышком; глядя на нее, Кокуа ломала в отчаянии руки.
Долго стоял Кеаве у порога. Сперва от удивления он потерял всякую способность рассуждать здраво, а потом его охватил страх, что сделка почему-то не вышла и бутылка вернулась к нему, как это было в Сан-Франциско; у него подкосились ноги, и винные пары развеялись, как утренний туман над рекой. Но затем ему пришла на ум другая мысль, страшная мысль, от которой у него запылали щеки.
«Я должен в этом убедиться», — подумал он.
Он закрыл дверь и снова тихонько обогнул дом, а потом, громко топая, направился к парадному входу, будто бы только что вернулся. Но представьте, когда он вошел в комнату, бутылки уже не было на прежнем месте, а Кокуа сидела в кресле и, увидев его, вскочила, словно он разбудил её.
— Я весь день пил и веселился, — сказал Кеаве. — Я провел время с добрыми друзьями и сейчас пришел только затем, чтобы взять денег и снова бражничать с ними!
И речь его, и лицо были суровы, как приговор, но Кокуа в своем глубоком горе этого не замечала.
— Ты правильно делаешь, пользуясь тем, что тебе принадлежит, супруг мой! — сказала Кокуа, и голос её задрожал.
— О, я всегда и во всем поступаю правильно, — ответил Кеаве и, подойдя к сундуку, взял оттуда деньги. Но при этом он посмотрел в уголок, где они обычно держали бутылку, и не увидел её там.
И тут сундук заколыхался, как морская волна, и комната завертелась, как кольцо дыма, ибо Кеаве понял, что теперь он погиб, что выхода больше нет. «Случилось то, чего я боялся, — подумал Кеаве. — Она сама купила бутылку».