Холодное Железо
Договорившись выйти из дому ещё до завтрака, Дан и Юна не помнили, что наступил Иванов день [101]. Они хотели всего лишь посмотреть на выдру, которая, как говорил старик Хобден, давно уже промышляет в их ручье, а раннее утро — это самое лучшее время, чтобы застигнуть зверя врасплох. Когда дети на цыпочках выходили из дому, часы на башне пробили пять раз. Кругом царил удивительный покой. Сделав несколько шагов по траве, блестевшей капельками росы, Дан остановился и поглядел на тянувшиеся за ним темные отпечатки следов.
— Наверное, стоит пожалеть наши бедные сандалии, — сказал мальчик. — Они промокнут насквозь.
Этим летом дети впервые стали носить обувь — сандалии и терпеть их не могли. Поэтому они их сбросили, перекинули через плечо и весело зашагали по мокрой земле, на которой тени лежали, как вечером на востоке.
Солнце было высоко и уже грело, но над ручьем еще клубились последние хлопья ночного тумана.
На вязкой земле у самого ручья дети заметили цепочку следов выдры и пошли по ним. Следы вели их сквозь заросли осоки и камыша, по мокрой скошенной траве, и только растревоженные птицы провожали их криком. Потом следы повернули от ручья и превратились в одну толстую линию, как будто там проволокли бревно.
Следы вели к лугу трех коров, огибали мельничный шлюз, кузницу и сад Хобдена, поднимались вверх по склону и наконец вывели Дана и Юну к поросшему папоротником холму Пука, где в рощах кричали фазаны.
— Пустое дело, — вздохнул Дан. Он выглядел, как сбитая с толку гончая. — Роса уже высыхает, а старик Хобден говорит, что выдра может идти многие-многие мили.
— Мы и так наверняка уже прошли многие-многие мили. — Юна стала обмахиваться шляпой. — Как тихо! Наверно, днем будет настоящее пекло! — Она посмотрела вниз, в долину, где еще ни из одной трубы не поднимался дым.
— А Хобден уже встал! — Дан показал на открытую дверь дома у кузницы. — Как ты думаешь, что у старика на завтрак?
— Какой-нибудь из этих, — Юна кивнула в сторону величавых фазанов, которые спускались к ручью напиться. — Хобден говорит, что их можно вкусно приготовить в любое время года.
Вдруг всего в нескольких шагах от детей, чуть ли не из-под их босых ног, выскочила лисица. Она тявкнула и припустила прочь.
— А-а, Рыжая Кумушка! Если бы я знал все, что знаешь ты, это было бы кое-что! — вспомнил Дан слова Хобдена.
— Послушай, — Юна почти перешла на шепот, — у меня иногда появляется такое странное чувство, будто все, что происходит вокруг, уже было раньше. И сейчас, когда ты сказал: «Рыжая Кумушка», оно появилось снова.
— У меня — тоже, — сказал Дан. — Но что это?
Дети смотрели друг на друга, дрожа от волнения.
— Подожди, подожди! — воскликнул Дан. — Я сейчас попробую вспомнить. Что-то связанное с лисой в прошлом году. О, я чуть не поймал её тогда!
— Угомонись, — попросила Юна, прямо запрыгав от возбуждения. — Вспомни, что-то случилось перед тем, как мы встретили лису. Холмы! Отворившиеся Холмы! Пьеса в театре — «Увидите то, что увидите»…
— Вспомнил! — воскликнул Дан. — Это ж ясно, как дважды два. Холм Пука — Холм Пака — Пак!
— Теперь и я вспомнила, — сказала Юна. — И сегодня снова Иванов день!
Тут молодой папоротник на холме качнулся, и из него, пожевывая зеленую травинку, вышел Пак [102].
— Доброго вам летнего утра. Вот приятная встреча! — начал он.
Дан и Юна по очереди пожали ему руку, и все стали задавать друг другу вопросы.
— А вы хорошо перезимовали, — сказал Пак спустя некоторое время, оглядев детей с ног до головы. — Похоже, с вами ничего слишком плохого не приключилось.
— Нас обули в сандалии, — сказала Юна. — Посмотри на мои ступни — они совсем бледные, а пальцы на ноге так стиснуты — ужас.
— Да, в обуви человек меняется. — Пак протянул ногу, покрытую коричневой шерстью, и, зажав между пальцами одуванчик, сорвал его.
— Год назад и я так мог, — мрачно проговорил Дан, безуспешно пытаясь сделать то же самое. — И, кроме того, в сандалиях просто невозможно лазать по горам.
— И все-таки чем-то они должны же быть удобны, — сказал Пак. — Иначе люди не носили бы их. Пойдемте туда.
Они не спеша пошли рядом и остановились только на дальнем конце склона, где стояли ворота. Там они разбрелись, как овцы, опустились на землю и, подставив солнцу спины, стали слушать жужжание лесных насекомых.
— Маленькие Линдены уже проснулись, — сказала Юна, подтянувшись на воротах и достав подбородком перекладину. — Видите дымок из трубы?
— Ведь сегодня четверг, да? — Пак обернулся и посмотрел на старый, розового цвета дом, стоящий на другом конце маленькой долины. — По вечерам миссис Винсей печет хлеб. В такую погоду тесто должно хорошо подниматься.
Пак зевнул, и дети вслед за ним тоже начали зевать.
А вокруг шуршал, шелестел и раскачивался во все стороны папоротник. Они чувствовали, как какие-то существа все время тихонько прокрадываются мимо них.
— Очень похоже на Жителей Холмов, правда? — спросила Юна.
— Это птицы и дикие звери возвращаются в лес, пока еще не проснулись люди, — сказал Пак таким тоном, будто он был лесничим.
— Да, мы это знаем. Я ведь только сказала: «похоже».
— Насколько я помню, Жители Холмов обычно производили больше шума. Они готовились к тому, как бы провести день, примерно так, как птицы готовятся к ночи. Но это было еще тогда, когда Жители Холмов ходили с гордо поднятой головой. О да? Вам просто не поверить, сколько на мою долю выпало событий, в которых я играл главную роль или хотя бы был свидетелем!
— Да ну! Так уж и не поверить? — воскликнул Дан. — И это после всего, что ты рассказал нам в прошлом году?
— Только перед уходом ты заставил нас все забыть, — упрекнула его Юна.
Пак рассмеялся и кивнул.
— Я и в этом году сделаю так же. Я дал вам во владение Старую Англию и избавил вас от страха и сомнения, а с вашими памятью и воспоминаниями я поступлю вот как: я их спрячу, как прячут, например, удочки, забрасывая на ночь, чтобы не были видны другим, но чтобы самому можно было в любой момент их достать. Ну что, согласны? — И ой задорно им подмигнул.
— Да уж придется согласиться, — засмеялась Юна. — Все равно нам ничего против тебя не сделать. — Она сложила руки и облокотилась о ворота. — А если б ты захотел превратить меня в кого-нибудь, например в выдру, ты бы смог?
— Нет, пока у тебя на плече болтаются сандалии — нет.
— А я их сниму. — Юна сбросила сандалии на землю. Дан тут же последовал её примеру. — А теперь?
— Видно, сейчас вы мне верите меньше, чем прежде. Тот, кто верит в волшебство по-настоящему, не станет просить чуда.
Улыбка медленно поползла по лицу Пака.
— Но при чем тут сандалии? — спросила Юна, усевшись на ворота.
— При том, что в них есть Холодное Железо, — сказал Пак, примостившись там же»- Я имею в виду гвозди в подметках. Это меняет дело.
— Почему?
— А сами вы разве не чувствуете? Разве сейчас вам хотелось бы постоянно бегать босиком, как в прошлом году? Ведь нет же, нет?
— Не-ет, пожалуй, нет, постоянно-то. Понимаешь, я же становлюсь взрослой, — сказала Юна.
— Послушай, — сказал Дан, — ты же сам говорил нам в прошлом году, — помнишь, на Длинной Косе, в театре? — что не боишься Холодного Железа.
— Мне и впрямь нечего его бояться, а вот людям… Холодное Железо подчиняет их. С самого рождения они окружены железом и не могут без него жить. Оно есть в каждом их доме и способно возвысить или уничтожить каждого из них. Такова судьба всех смертных, как зовут людей Жители Холмов, и её не изменишь.
— Ну, до завтрака еще далеко, — сказал Дан. — И к тому же перед выходом мы заглянули в кладовку…
Он достал из кармана большой ломоть хлеба, Юна — другой, и они поделились с Паком.
— Этот хлеб пекли в доме у маленьких Линденов, — сказал Пак, вонзая в него свои белые зубы. — Узнаю руку миссис Винсей. — Он ел, неторопливо прожевывая каждый кусок, совсем как старик Хобден, и, так же, как и тот, не уронил ни единой крошки.
В окнах дома маленьких Линденов вспыхнуло солнце, и небо над долиной, освободившись от облаков, стало еще недвижнее и теплее.
— Хм… Холодное Железо, — начал Пак. Дан и Юна с нетерпением ждали рассказа. — Люди относятся к железу легкомысленно. Они вешают подкову на дверь и забывают перевернуть её задом наперед. Потом, может, через день, а может, через год, в дом проскальзывают Жители Холмов, находят грудного младенца, спящего в колыбели, и…
— О! Я знаю! — воскликнула Юна. — Они похищают его и вместо него подбрасывают другого.
— Никогда! — твердо возразил Пак. — Родители сами плохо заботятся о своем ребенке, забывают о его существовании, а потом сваливают вину на кого-то. Отсюда и идут разговоры о подброшенных детях. Не верьте им. Будь моя воля, я посадил бы таких родителей на телегу, возил бы по деревням и сек бы плетьми.
— Но ведь сейчас так не делают, — сказала Юна.
— Что не делают? Не секут плетьми или не забывают о своих детях? Ну-у, знаешь.
Люди меняются не скоро, как и земля. Жители Холмов не занимаются подменой детей. Они на цыпочках входят в дом, окружают спящего младенца и вьются вокруг него, напевая и нашептывая ему то заклинание, то заговор, — словно это посвистывает чайник. А через много лет, когда ребенок вырастет, он станет вести себя не как все люди, но это принесет ему только несчастье. Поэтому я не разрешал и не разрешу ходить к младенцам из окрестных домов. Так я однажды и заявил сэру Гюону [103].
— А кто такой сэр Гюон? — спросил Дан, и Пак с немым удивлением повернулся к мальчику.
— Сэр Гюон из Бордо стал королем фей после Оберона. Когда-то он был храбрым рыцарем, но потом пропал по пути в Вавилон [104]