Принцесса машинально поставила свою подпись.
— Благодарю вас, ваше королевское высочество. А теперь я, пожалуй, пойду получу деньги.
Она присела в глубоком реверансе, потом, вспомнив свой чин, откозыряла и зашагала прочь.
Роджер Скервилегз, посмотрев, как она удаляется, не испытывая ни малейших угрызений совести, сразу перешел бы к следующей главе, начав её словами: «Тем временем, король…» — и у вас создалось бы впечатление, будто Белвейн — обыкновенная воровка. Но я не такой летописец, как он. Чего бы мне это ни стоило, а я буду справедлив к моим героям.
Итак, у Белвейн была слабость, и слабостью этой была щедрость.
Я знаком с одним старым джентльменом, который каждый вечер играет в кегли. Он катит шар (или как там его называют) на один конец лужайки, ковыляет за ним и откатывает его назад. Только вспомните его, а потом представьте себе Белвейн — как она, восседая на белом скакуне, бросает мешочки с золотом направо и налево под неистовые приветствия толпы.
Честное слово, я считаю, что её занятие более достойно восхищения. И, уверяю вас, столь же изнурительно. Если уж есть привычка швырять деньгами, то благоразумно швырять их в чью-то ладонь — невыносимо. Кто же из нас, однажды бросив кебмену полкроны, впоследствии удовольствуется тем, что сунет ему горсточку медных трехпенсовиков? Щедрость должна быть последовательной.
Так было и с Белвейн. Она приобрела привычку к щедрости, но эта слабость стоила графине меньше, чем другим. С народа брали налоги, чтобы платить армии амазонок, и эти же деньги швыряли народу обратно — что может быть более великодушно?
Правда, наградой ей были восхищение и аплодисменты. Но какая женщина не любит восхищения! Разве это преступление? Если даже и так, то это вовсе не то же самое, что воровство, в котором обвинил бы её Роджер Скервилегз. Будем же справедливы.
Перевелись в Бародии волшебники.
После объявления войны войска Евралии, согласно обычаю, были введены в Бародию. Как ни разгорались страсти, оба короля неукоснительно соблюдали элементарный военный этикет. В предыдущую войну бои шли на территории Евралии, поэтому нынче театром военных действий стала Бародия, куда король Мерривиг повел свою армию. Покрытая пастбищами земля оказалась удобной для расположения военных лагерей, и евралийцы совершили несложные приготовления к ночлегу под ликующие крики бародийцев.
Несколько недель обе армии стояли друг против друга, но ни одна из сторон не предавалась праздности. В первое же утро Мерривиг накинул плащ-невидимку и отправился разведать, что происходит во вражеском лагере. К несчастью, в ту самую минуту точно такая же идея осенила и короля Бародии, у которого тоже имелся плащ-невидимка.
К величайшему удивлению обоих, ровно на полпути короли неожиданно налетели друг на друга. Догадавшись, что здесь не обошлось без каких-то неведомых чар, оба поспешили назад, чтобы посоветоваться каждый со своим канцлером. Канцлеры не могли дать вразумительного объяснения случившемуся, они только посоветовали их величествам на следующее утро предпринять еще одну попытку.
— Только идите другой дорогой, — сказали канцлеры. — Это поможет вам обойти заколдованную стену.
Итак, на следующее утро оба короля снова отправились в путь, держась южнее. На полпути они снова налетели друг на друга, и им не оставалось ничего другого, как сделать вид, что они нарочно присели, чтобы обдумать создавшееся положение.
— Чудеса в решете, — сказал Мерривиг. — Между двумя лагерями какая-то волшебная стена.
Он встал и, подняв руку, с выражением продекламировал:
— Бо, болл, билл, балл,
Во, волл, вилл, валл!
— Загадка какая! — воскликнул король Бародии. — Вероятно…
Внезапно он осекся. Оба короля кашлянули. Они со стыдом вспомнили свои вчерашние страхи.
— Вы кто? — спросил король Бародии.
Мерривиг решил прибегнуть к хитрости.
— Свинопас его величества. — Он постарался сказать эти слова именно таким голосом, каким, по его представлению, должен разговаривать настоящий свинопас.
— Ммм… и я тоже, — несколько неуверенно сказал король Бародии.
Очевидно, в этой ситуации не оставалось ничего другого, как завязать беседу о свиньях.
Мерривиг находился в блаженном неведении относительно этого предмета. Познания короля Бародии были и того меньше.
— Ммм… сколько их у вас? — спросил последний.
— Семь тысяч, — наобум ответил Мерривиг.
— Ммм… и у меня столько же, — еще менее твердо сказал король Бародии.
— Мои все парами, — объяснил Мерривиг.
— А у меня одиночки, — сказал король Бародии, приняв решение хотя бы в этом быть оригинальным.
Оба короля поразились, до чего легко оказалось беседовать со специалистом. Король Бародии почувствовал, что ему теперь море по колено.
— Что ж, — сказал он, — мне пора. Время ммм… доить.
— И мне, — подхватил Мерривиг. — Кстати, — добавил он, — чем вы своих кормите?
Король Бародии заколебался, не назвать ли ему яблочный сок, но решил, что не стоит — вдруг это что-то не то.
— Это секрет, — сказал он загадочно. — Передается из поколения в поколение.
— А-а, — протянул Мерривиг. Ничего лучшего он придумать не смог, зато произнес ответ очень выразительно, потом попрощался и ушел.
В течение нескольких недель армия Евралии неоднократно выстраивалась возле своего лагеря и вызывала бародийцев на битву, а иногда бародийская армия строилась в колонну по четыре и пыталась спровоцировать конфликт. В промежутках оба канцлера повторяли старые заклинания, занимались поисками волшебника или отправляли друг другу оскорбительные послания.
На полпути между лагерями, рядом с одиноким деревом, возвышался холм: к нему-то в одно прекрасное утро и пришли оба короля и оба канцлера. Их целью было договориться об условиях поединка между двумя монархами: таков был обычай. Короли обменялись рукопожатием, а канцлеры начали договариваться о деталях.
— Я полагаю, — сказал канцлер Бародии, — ваши величества пожелают биться на мечах?
— Разумеется. — Король Бародии сказал это так поспешно, что Мерривиг понял: у него тоже есть волшебный меч.
— Пользоваться плащами-невидимками, разумеется, запрещается, — заметил канцлер Бародии.
— Неужели у вас есть такой плащ? — поспешно спросили короли друг у друга.
— Конечно, — не растерялся Мерривиг. — Любопытно, что только у одного из моих подданных тоже есть плащ-невидимка, и как вы думаете, у кого? — у свинопаса!
— Забавно, — сказал король Бародии. — У моего свинопаса тоже есть такой плащ.
— Как же, — нашелся Мерривиг, — ведь при их профессии он им просто необходим.
— Особенно в сезон дойки, — согласился король Бародии.
Они поглядели друг на друга с возросшим уважением: немногие короли в те времена владели всеми тонкостями столь скромной профессии.
Канцлер Бародии обратился к прецедентам.
— Пользование плащами-невидимками в личных поединках было запрещено после известного конфликта между дедушками ваших величеств.
— Прадедушками, — поправил евралийский канцлер.
— По-моему, дедушками.
— Прадедушками, если я не ошибаюсь.
Они быстро начали выходить из себя, и канцлер Бародии был уже близок к тому, чтобы наброситься на канцлера Евралии, но тут вмешался Мерривиг.
— Неважно, — нетерпеливо перебил он, — расскажите нам, что произошло, когда наши… наши предки сражались.
— Произошло следующее, ваше величество. Дедушки ваших величеств…
— Прадедушки, — тихим голосом перебили его.
Канцлер бросил презрительный взгляд на своего противника и продолжал:
— Предки ваших величеств условились решить исход тогдашней войны личным поединком. Обе армии выстроились в полной боевой готовности. Монархи обменялись перед строем рукопожатием. Обнажив мечи и накинув плащи-невидимки, они…
— Ну? — нетерпеливо перебил Мерривиг.
— Это довольно печальная история, ваше величество.
— Ничего, продолжайте.
— Итак, ваше величество, обнажив мечи и накинув плащи-невидимки, они… ммм… снова взялись за пиршественные кубки.
— Ничего себе! — возмутился Мерривиг.
— Когда же обе армии, которые целый день с нетерпением ожидали результата сражения, вернулись в лагерь, их величества оказались…
— Спящими, — поспешно закончил канцлер Евралии.
— Спящими, — согласился канцлер Бародии.
Их величества объяснили свое поведение тем, что они совсем позабыли о назначенном дне, каковое объяснение и было принято их современниками (что вполне естественно); однако последующие историки (по крайней мере, Роджер и я) признали его неудовлетворительными.
Обсудили еще некоторые детали и закрыли конференцию. Великий поединок был назначен на следующее утро.
Погода выдалась прекрасная. Мерривиг встал пораньше и начал тренироваться на подвешенной подушке. В перерывах он перелистывал книгу «Игры с мечом для суверенов», затем возвращался к подушке. За завтраком он нервничал, но был довольно разговорчивым. Несколько раз продекламировал свой стишок: «Бо, болл», — и т. д. Возможно, что стишок и поможет. Последняя его мысль, когда он скакал к полю сражения, была о прадеде. Не восхищаясь им, он вполне его понимал.
Битва была блистательной. Для начала Мерривиг направил удар в голову короля Бародии, тот парировал. Затем король Бародии направил удар в голову противника, и Мерривиг парировал. Так повторилось три-четыре раза, после чего Мерривиг прибегнул к трюку, которому обучил его капитан стражи. Вместо того чтобы в очередной раз отбивать удар, он неожиданно ударил противника по голове. Если бы последний из-за крайнего удивления не споткнулся и не упал, дело могло бы кончиться очень серьезно.
Полдень застал их в разгаре битвы, они то нападали, то защищались, то нападали, то защищались. При каждом ударе обе армии выражали громкое одобрение. Когда темнота положила конец сражению, была объявлена ничья.
Король Евралии весь вечер с гордостью принимал поздравления и до того воодушевился, что ему захотелось непременно с кем-то поделиться. Он написал дочери: