— По правде говоря, нет. Не вышел. Не осмелился, хотя и не потому, что боялся. Совсем не поэтому. Я стоял не отрывая взгляда от окна, пока не запела какая-то птичка, откуда-то из пустой и теплой темноты, куда не проникал лунный свет. Это мог быть и соловей — недалеко от дома был ничей лесок или рощица, где летом находили приют соловьи. Правда, для соловьев было рановато. И песня, которую я услышал, хотя и не уступала соловьиной по красоте и мелодичности, еще меньше напоминала птичье пение, чем голос соловья. Пока я слушал её, меня охватила какая-то непонятная не то радость, не то печаль. Я улегся в постель, но у меня в ушах еще долго звучали отголоски этой песни, пока в конце концов я не заснул.
Как ты думаешь, может быть, фея обращалась ко мне, умоляя перестать её преследовать? Я так этого и не знаю. Но по своей дурости я продолжал охотиться за нею, как охотился за птицами. Все дело в том, Летиция, что я был слишком глуп и мне было невдомек, что мое присутствие на поле было для нее нежелательно. Представь себе, если бы мы пригласили в гости каких-нибудь знакомых, любителей плотно поесть, — и вдруг среди них явилась бы она.
— Ой, дядюшка Тим, если бы она только пришла! Мы больше никого бы не приглашали целых сто лет. Нет разве?
— Конечно, — сказал мистер Болсовер. — Но что толку мечтать об этом? Она бы не пришла. Феи не ходят в гости к людям. Это мы можем хотеть и даже жаждать их увидеть, но я не думаю, Летиция, что они так уж жаждут увидеть нас. И уж, разумеется, ей совсем не хотелось, чтобы какой-то невежественный мальчишка, ставящий ловушки на птиц, вечно шпионил за ней в поле. Старый Джо был не только её кровлей и домом; он заменял ей любое общество и хранил её одиночество.
Тем не менее, дорогая, мне все-таки удалось увидеть её лицом к лицу. И вот как это произошло. Наступил последний день моего пребывания у миссис Лам. Назавтра я должен был ехать домой. Мои последние два-три похода в поле были совершенно бесплодны. Я теперь мог определить с одного взгляда на старого Джо, там она или нет. Как ты, например, можешь с одного взгляда определить, здесь ли я. Я не говорю только про тело, кости, глаза, нос, башмаки и все такое прочее. Я имею в виду свое главное, истинное я. Понимаешь?
— Да, да, — сказала Летиция.
— Так вот, у старого Джо фея больше не появлялась. В этот последний вечер на душе у меня было так тяжело, как только может быть у маленького мальчика. Кроме того, все тело у меня болело и ныло, так как я по глупости долго лежал на земле под кустами после дождя. По ночам я часами не мог уснуть. Я решил, что фея навсегда покинула поле. Я считал, что все мои поиски и уловки, надежды и ожидания растрачены впустую. Я злился на старого Джо, как будто он был виноват. Вот до чего доводят тщеславие и глупость.
Кроме того, миссис Лам обнаружила, что я тайком пробираюсь домой поздним вечером, когда она ужинает. И хотя она меня никогда не бранила, по её лицу легко было узнать, когда она бывала чем-нибудь недовольна. К тому же она могла добродушно улыбаться и сиять всем своим румяным лицом, но при этом отчитать по первое число.
— У нас в школе есть одна учительница, мисс Дженнингс, — сказала Летиция. — Она очень похожа на миссис Лам, правда, пока она еще не такая толстая. А что было дальше, дядюшка Тим? Как ты её увидел?
— Как я уже сказал, — лицом к лицу. Я шел через рощицу в том же дальнем конце поля, где смыкались два ряда живой изгороди. И вдруг я весь похолодел — и я совершенно убежден, что даже шапка поднялась у меня на голове, потому что волосы под ней встали дыбом. Я не могу тебе сказать, во что она была одета. Но когда я пытаюсь вспомнить все, что было в тот вечер, мне кажется, что она была укутана с головы до ног во что-то дымчатое и прозрачное, как луна в полнолуние или как голубые колокольчики в лесу, когда смотришь на них немножко издали. Ты мне не поверишь, но я очень отчетливо разглядел её лицо, так как долго смотрел ей в глаза. Они тоже были голубые, как голубое пламя в камине, если там горит дерево, особенно старое корабельное дерево, в котором есть примесь соли или меди. Лицо её было полузакрыто прядями волос, ниспадавшими на хрупкие плечи. Я забыл обо всем на свете. Я был совершенно один, маленький, уродливый, нелепый человеческий звереныш, смотрящий, как во сне, в эти странные, неземные глаза. Мы оба не шевелились: в её лице я не прочел и намека на то, что она меня знает, признаёт, осуждает или боится. Но по мере того как я смотрел в её глаза, — не знаю, как тебе это описать, — я ощутил еле уловимую перемену в её взгляде. Представь себе, что ты смотришь летним вечером на море из высокого окна или с края скалы, и вдруг из синевы вспорхнут — и снова исчезнут в ней — морские птицы. Мы, ничтожные смертные, умеем улыбаться одними глазами. Но у нее была какая-то особая улыбка, которая предназначалась только мне. Наверно, ангелы с небес так улыбались Иакову [132], который спал, положив голову на камень. Да и они, наверно, не часто так улыбаются.
Какой-то внутренний голос говорил мне, что она не испытывает ко мне неприязни. И в то же время она молила меня больше не приходить и не вторгаться в её убежище. Что она делала в этом мире? Насколько одинока была? Где и с кем бывала, когда не приходила на поле около дома миссис Лам? Этого я не знаю. Она как бы хотела мне поведать, что не желает мне зла и молит не преследовать её больше. И если подумать, то и действительно, какое я имел на это право, не говоря уже о том, что это было более чем невоспитанно? Потом она исчезла.
— Совсем исчезла? — воскликнула Летиция, опустив голову.
— Видишь ли, спрятаться в сумерках в тени под деревьями было нетрудно, а кроме того, вдоль поля шла густая изгородь. Да, дорогая, она исчезла, и с тех пор я не видел ни её, ни кого-либо на нее похожего… Вот видишь, — заключил мистер Болсовер, — как я тебе и говорил, сказки не получилось.
Моргая, будто филин, разбуженный утренним солнцем, мистер Болсовер глядел на свою маленькую племянницу. Летиция молчала.
— Нет, это все-таки сказка, дядюшка Тим, — наконец проговорила она. — Как бы я хотела… Но не стоит об этом говорить. А что было потом? Что было с пугалом, со старым Джо, дядюшка Тим? Как он оказался тут?
— А-а, старик Джо! Старый мошенник! Дело в том, что я так и не мог забыть тот вечер. Спустя много-много лет, — к тому времени я уже был взрослым молодым человеком, лет этак двадцати, — я приехал погостить на пару дней к миссис Лам. Увы, и она постарела, и её кухарка тоже. Как только я смог выйти из дому, я направился к полю у леса. Время было предзакатное, как и тогда. И поверишь ли, там, на своем обычном месте, стоял, как ни в чем не бывало, старый Джо, только ячмень, который он охранял в то лето, был ему выше колен. И уж не знаю, в чем было дело — может быть, я сам изменился, может быть, фея давно покинула свое прежнее убежище, а может быть, старый Джо служил ей только лазейкой, чтобы она могла переходить из своего мира в наш… Кто может сказать?
Как бы то ни было, теперь старый Джо, — мистер Болсовер понизил голос, — был на вид такой же опустевший, покинутый и привыкший к одиночеству, как сейчас.
Наряжен он был по-новому, и, конечно, на нем была немыслимо старая черная шляпа, какую мог носить разве что мистер Гайавата-Лонгфелло [133]. Такую шляпу мог носить только поэт, и то не всякий, а тот, у которого есть большущая белая борода. Как ты думаешь, что я сделал?
— Надеюсь, ты не украл его, дядюшка Тим?
— Нет, Летиция. Гораздо хуже — я пошел и купил его, хотя «купил» — не совсем точное слово. Я пошёл пряма к старому фермеру, фермеру Джонсу. Он был такой же грузный и краснолицый, как и раньше, но бакенбарды у него совсем поседели. Я спросил его, сколько он хочет за свое старое пугало с ячменного поля. Я добавил, что мальчишкой был знаком со старым Джо и мы даже были большие друзья. Фермер, тучный, как морж, сидел в кресле на кухне и смотрел на меня своими черными, хитро поблескивающими глазами, словно я был сумасшедший. «Ну и насмешил ты меня. Вот уж начудил, так начудил!» — произнес он наконец. И сколько, ты думаешь, он запросил?
Летиция задумалась, глядя в землю; но, судя по тому, как часто она моргала, сосредоточиться ей не удавалось.
— Фунтов пять? — предположила она. — Или это чересчур дорого, дядюшка Тим? Даже за старого Джо? — Ей показалось, что старый мистер Болсовер не слышит её, погрузившись в какие-то свои мысли, и, пытаясь вернуть его к предмету их разговора, она добавила: — Но за такое прекрасное пугало это ведь очень дешево!
— Нет, дорогая, не угадала. Ни о каких деньгах речь не шла. Не только о пяти фунтах — даже о двух пенсах. Фермер сказал: «Отдай мне свою трубку, да набей её покрепче табачком, — и забирай его со всеми потрохами». Вот я и забрал его. И рад, что не за деньги.
— И я, — сказала Летиция. — Трубка — это не так обидно, как деньги, правда ведь, дядюшка Тим? А фея… ты так больше и не видел её?
— В точном смысле этого слова — не видел. Но вопрос, по-моему, в том, что именно мы разумеем, когда говорим — «видеть». Словами это объяснить невозможно. Как тебе кажется?
— Мне тоже кажется, что невозможно, — согласилась Летиция, тряхнув головой, и снова замолчала.
Низкий дом с широкими окнами, утопающий в море цветущего клематиса и жасмина, притаился на солнцепеке у них за спиной и как бы все время прислушивался к их разговору. Крошечные бабочки, похожие на лоскутки голубого неба, порхали и кружились над цветами. Звон колоколов, доносившийся сквозь лесок с высокой каменной колокольни деревенской церкви, приглушенно и торжественно плыл в летнем воздухе. Во всей этой картине было столько покоя, что казалось, будто мир вокруг остановился и застыл.
А невдалеке, в тени бледно-зеленых ив, в своем черном, потертом сюртуке и в немыслимой шляпе, надвинутой на один глаз, стояло пугало, подняв вверх тощую руку. Оно стояло совершенно неподвижно, и было похоже, что оно ни в ком не нуждается. Может быть, в свое время оно и служило кому-то убежищем (как убежден был старый мистер Болсовер, если только все это ему не привиделось), но кто бы ни был этот временный гость, он давно уже покинул свой приют.