— Тоже хотел стать авиатором, — тот опустил свои глаза. — Амбиций не рассчитал. — Вынул лопухи из кармана. — Держи.
Суслик сидел рот разиня.
— Подорожник. Не бойся, не отравишься.
Механически взял. Что с этим теперь — жевать? Всё, Суслик выбыл.
Но осталось трое.
Пять минут назад он вышел из леса. Пять минут назад они допивали, собирались вернуться, откуда отлучились ненадолго. Видно, чиёк подействовал. Самое время.
Был белый день; сидели в натоптанном, как дорога к туалетной будке, пятаке за забором. Будка, кстати, имеется: вправду смешно, по тропинке вперед и в кусты, вдруг — стоит. Забытая, видно, теми, что возили. Дерьмо в ней давно превратилось в дёрн.
Как если бы всё: мох, свет, зелень — отвернулось уголком, как конверт. И ясно, что это для отвода глаз, картинка. Там, под ней, — такая тьма, рук не разберешь.
— Какие наши преступления, — голос. — Так… просрачки. Один наезд совершил, — Шар чуть-чуть колыхнулся. Но не он говорил. — В смысле, прямом: не справился с управлением, мотор не сработал. И то не сам за рулем был. Если не УДО — что ты можешь? Иди за забор, к тем, которые от тюрьмы откупились, и здесь откупились — отдыхают, сидят, а за них, вон, таскают, — кивнул на остолбеневшего, с листьями в зубах… Кто он теперь: Орел-Суслик?.. — Химия, — харкнул. — Лучше зона, чем это… вольное… поселение. Если б знать, — пойду, напишу оперу: посадите меня!
Имя такое Шибека, а просто — Шиба. С ожесточением вбивал, нáбело. Ожесточенно — а не то: будто — прыгнул-тронул: стоит? не колышется под ногами? И это тот понял.
— На ветер слова, — тихо. — Мы здесь одни. Не перед кем распылять себя. Говори по существу.
— Сапоги у тебя хороши, — отозвался Бекас.
Все глянули вниз. Он не сбился:
— Под проволоку плохо. По лесу, просто, ходить.
— И я говорю, — подтвердил Бекас. — Сыграем на сало?
Шар неожиданно прыснул. На сало — это как: проигравший защипнет себе бок, чик — ножом. А засмеялся чего: представил, что с этого станет.
— Сала у меня нет, — тот повертел сапогом. Сидел на корточках, остальные кто на чем. Вдруг выбросил ногу вперед. — Вот… нога.
— Ногу ставишь? — заинтересовался Шибека.
— С сапогом, — он кивнул. — Один мне останется.
— На кой твой сапог! — Шара, ни с того ни с сего, взбесило.
Забултыхался на коряге, где полулежал — сказать: встать. А на деле — живот, почки, там, селезенка. Легкие: столько курить, будут тяжелые. Это как бы вскочил, так и засчитали.
— Сидите… долбаки, — с одышкой. — Там уж обед… ждите… принесут… скатерть…
— Змея!
Шар воспарил. Горизонтально, прямо как был.
Они заполошно озирались. Никакой змеи нигде.
Он улыбался, теперь явно.
— Да, — медленно сказал Бекас.
— Я не вру. Вот такая, — семьдесят сантиметров, — с рисунком. Не уж: без ошейника. Под тебя ушла.
— Подо мной камень, — сказал Бекас.
— Болото под тобой.
Вернемся еще один раз к компании.
Всё про всех ясно?
Такой Шар востребован в любой компании. А прибился к ним. К Бекасу с Шибекой? Нет, Бекас и Шибека в отдельности не составляют компании, несоединимы. Компанию, получается, сделал им Шар. Вращаются на нем, как на шарнире.
Но возможно, и наоборот: Суслик. В обществе необходим. В каждом обществе, оглядись — найдешь Суслика. Вот сидит, как набитый, и бровь нахмуря. Как будто, из всех, видел ту змейку. Выходит теперь: двое против троих.
С Суслика помощи мало, даже такого орла. Другая информация: Суслик — сума переметная. Собой не владеет, а значит, его потянуло. Вот, значит, он: как барометр, пока есть, в наличии ядро. Если нет — ядро ослабло.
Кто говорит?
Шар повернулся на оси и махнул по Суслику. Суслика снесло.
Шар не останавливался. Двое сидели пассивно. Не задался день. Да, называется, вышли покурить за забор.
Суслик, к его чести, не взвизгнул. Сполз в сторонку, когда все кончилось, сел спиной.
Шар опустился назад на свой ствол, раздуваясь и опадая, как большое опахало.
Да всем не понравилось, никому не было приятно. Шару включительно.
Шибека поднялся. Прошел — нога за ногу, завернул с лица, небрежно вмазал.
Суслик ползал как крот, хлюпая разбитым носом. Так его и будут бить, пока этот здесь.
Бекас глазами показал, что пропускает. Шибека еще подошел, не в очередь.
Наконец-то. Дёрнулся. До этого, они следили искоса, так смотрел.
— Хочешь уйти, — молвил Бекас. — Что ж раньше.
Он нагнулся, стал стаскивать сапоги. Босой, встал. Бекас покачал отрицательно: — Это теперь. Всё снимай.
Глядели, как раздевался. Остался в трусах. Сказали — снял бы и трусы. Голая нога, кровь на икре присохла.
— Дуй быстро.
Глядели, как мелькает голая спина. Никто не смеялся.
Бекас дотянулся, быстро обшарил карманы. Отбросил штаны. В руке остался ножик раскладной.
Шар запыхтел, стал вставать. Наклонился с трудом, подцепил валявшиеся шмотки и зашвырнул в кусты. Нагнулся второй раз за сапогами.
— Присядь.
Шар как не слышал, размахнулся. Один сапог застрял в ветвях. Второй — шлеп! — смачно: залетел далеко, в воду.
Смотрели, что делает Бекас. Бекас аккуратно, ножом, счищал шкурку с сором. Заглянул в мешок. Три — на четверых.
— Иди сюда.
Суслик подошел, краше в гроб кладут. А мало ему было, надо было еще — вот что.
Бекас не глядя положил в рот четвертинку.
Счистил потом со второго, и с третьего — то же. Молча принимали, проглатывали. Суслик первый.
— За забор пойдем, — справился потом Шиба.
— За ним, — ответил Бекас. — Далеко не ушел. Босой.
— И чё с ним, — Шар пробившимся басом.
— А ты посвисти, — сказал Суслик, еле ворочая разбитыми губами. — Может вернется. — Нет, точно, ему мало было.
— Орел, — ответил Бекас. — Он за тебя же, голым. Он бы нас одним языком уделал.
— Я не просил, — сплюнул Суслик.
Догнали у болота. От забора это — много вправо и вперед. Забора тут и не было, потому что — болото. Видно, совсем не знал, куда идти. Загнул почти на территорию. Там точно такого ждали: босого в трусах.
Суслик, которого все, войдя во вкус, чествовали Орлом, и вылетел. Какой орел: стервятник. Клевал голого, уже когда тот лежал, когда те подоспели. Шар сверху встал. Ребра затрещали, как макароны.
Шибека присел, нашел на шее пульс.
— В воду, — сказал Шар голосом куклы, зовущей «мама».
Шибека был против.
— Он ничего не сделал. Орел — понятно, распластался, кому понравится. Из-за него, считай, ни за ъ пострадал. Траву жрать заставил. Ты-то что взъелся?
— Он встанет, — объяснил Суслик-Орел. — Вот и сбудется твое желание. Поглядишь на Воркуту.
В принципе, прав. Двадцатью шагами правей начинались такие топи — если туда, найдут через сто лет, когда будут производить археологические копанки. Притом нетронутым.
Шибека не услышал. Ждал, что Бекас. Голоса бы поделились пополам. Но у Бекаса главнее.
— В воду, — сказал Бекас.
— Обоснуй. — Шибека встал боком.
Нет, сегодня им за забор не вернуться. Все уже хотели поскорее бы закончить, все равно как.
Опять то же вылезло — двое на троих? Притом одного уже почти нет. На Шибеку?
Но Шибека не Орел. Стоит, в глазах искра, они знали эту искру. Это та искра, с которой начальству выкладываешь чего оно и за жизнь не слыхало. С Шибекой таким говорить бессмысленно. Позже сам поймет, что не прав против коллектива.
Не слишком бы поздно.
— Ты отсюда не выйдешь, — шевельнул губами Бекас.
Шибека остался с голым.
— Эй, — сказал Шибека, — что там с желанием? Грибы мы твои норм, съели.
Голый молчал. Шибека поводил тыльной стороной ладони у лица. Есть дыхание, вроде.
Не верил он, что Суслик мог его всерьез забить. Не тот экспонат. Хотя — одетый. У одетого всегда туз в рукаве.
Шар? — он только встал.
А мы и не притронулись. Вот когда первый раз про коллектив — те двое, что описаны. Вот они.
Шибека снял с себя куртку и накрыл его.
— Твой Орел, — сказал накрытому, — параша. Я бы ему еще врезал.
Ему не понравилось, как он себя услышал. Почему «бы»? Врежет.
Что сказал Бекас.
Ты отсюда не выйдешь.
У Шибеки — пятьдесят восемь дней. Через два месяца у него звонок. Он уже завел себе календарь. Придется им кого-то брать в компанию.
Шибеке по… на коллектив. Насрать. Он готовился забыть забор как страшный сон. Уже готов. Но о будущем не говорят. Не думают. И верно он считал: пятьдесят восемь дней. Не «два месяца». Каждый.
Под ногами зашуршало — Шибека так и подскочил: змея! Нет, это он зацепил обмоток колючей проволоки. Осторожно выпутался. Откуда здесь. Весь лес отравлен. …А если умрет?
Холодом потянуло. Шибека посмотрел на умирающего человека. — Извини, — сказал он, забирая свою куртку.
Потом Шибека набросил куртку на плечо и пошел в ту сторону, куда остальные, за забор. Он думал, что за забор. А на самом деле он углублялся в трясину.
КАК ВСЁ НА САМОМ ДЕЛЕ БЫЛО
Юна сидела на берегу и дула пиво из бутылки.
Заяц подошел к Юне и выбил ее из ее руки. Горлышко разбило ей губу.
Молча она посмотрела на него.
— Не надо так делать. А то п… потом такие, как я, рождаются.
Заяц шел вдоль парапета. Юна тащилась за ним, как развязавшийся шнурок, хотя он даже не оглядывался.
Он остановился.
— Иди спать.
— Я могу гулять, потом мыть полы ночью и потом опять гулять.
Заяц опять пошел. — Э, ПОМЕДЛЕННЕЕ, — сказала Юна.
Путь завершился. Они оказались у дверей гостиницы для рабочих.
— Туда нельзя? …Опять шесть человек.
— Шестнадцать. Койки в два яруса.
Колени у Юны слегка подгибались.