— Моя мама меня никогда не била. — А мою подружку ее родители да. А получилось — знаешь что? Получилось одинаково. Значит, это не главное, — сделала она вывод.
— Если тебя не изобьют до полусмерти хоть раз, ты не сделаешься храбрым. Но не факт, что после этого сделаешься.
Юна кивнула — не во сне, а на самом деле. Он сказал то же и то же, слово в слово, что и она. Она хотела сказать ему об этом. Но она проснулась.
Из глаз ее текли слёзы. Тысячу раз она писала под мостом, пятьдесят раз ее вырвало — откуда вода? Раз это не Заяц сказал, значит, она сама придумала — то же самое, только важней. У нее не было никакого интереса к тому, что она сама подумала. Но надо было вставать.
Сначала она села.
Потом она встала, держась рукой за стену.
Юна сидела на скамейке возле гостиницы. Утро было пасмурным. Это была суббота.
Заяц вышел.
Он шел быстро. Но он хромал. У нее получилось его догнать.
— Что. — Он повернулся, но смотрел отчужденно.
— Я хотела попросить прощенья, — сказала Юна. — За тот раз.
— Прощаю. — Он кивнул. — Всё?
Воды больше не было. Глаза ее были сухи.
Она двинулась.
Потом она почувствовала руку на своем плече. Она отпрыгнула, обернулась и вскинула локоть, защищаясь.
Заяц молча смотрел на нее.
Юна судорожно выдохнула и опустила. — Ты же сказал, чтоб я ушла.
Он ее завел в столовую. В столовой было пусто, она еще только открывалась. Никого не было в ней в субботу утром. Подавальщицы из-за стойки на них смотрели с отвращением: вот это парочка, хромой и бомжиха. За стойкой была одна сметана. Заяц взял стакан сметаны.
— Пиво есть?
— А технического спирта тебе не налить?
Заяц вышел со стаканом, не слушая, что кричат из-за стойки. Юну он вел другой рукой за локоть.
Он купил бутылку пива в ларьке. Ларек только открылся. Там было только пиво. Заяц свернул крышку зубами, потом выплеснул половину сметаны, в остальное влил.
— Залпом.
Юна взяла у него стакан и стала пить.
Она похудела за неделю. В то же время она опухла. Как ни странно, это было даже красиво. Хотелось ее и ударить, и одновременно затиснуть в угол и целовать.
— Идем, — сказал он. — Туда, где ты живешь. Я тебя проведу.
Она вглядывалась, напряженная и натянутая как струна, пытаясь понять смысл его слов. Можно было играть на этой струне, подав надежду, и опять заставляя собираться с силами.
Зайцу сделалось невыносимо противно за себя.
Он протянул бутылку, где оставалась половина пива:
— На. Еще.
Юна допила всё до дна.
Она на глазах оживала — хотя была все такая же опухшая. — Я что-то подумала... Важное. Вспомню. ЭТО НЕ ГЛАВНОЕ.
Заяц вынул самое ценное, что у него было — деньги, и вложил ей в ладонь. Так ему никогда не удастся доработать до зарплаты.
— Ты уничтожишь только саму себя. Я т… тебе в этом не помощник.
— Спасибо, — сказала Юна.
РЫБОЛОВ
Если ехать ночью в автобусе, на месте № 2, — с места № 1, в углу, ничего не видать, а места 3 и 4 заняты, там отдыхает напарник шофера, — то впереди в свете фар, уходящем в темноту, с которой смыкается лента дороги, за полчаса до границы увидишь вспыхнувшие буквы: ИССА.
Будет незаметный мост, просто ограждение по сторонам трассы. Вскоре граница. Все пассажиры, потирая глаза, потянут свои сумки с полок над сиденьями. Будет пограничный контроль: всех, выстроившихся в очередь, перепишут по паспортам. Потом их проведут по асфальту — где эта граница? этот шлагбаум, что ли? — и, так и не проснувшихся, пересадят в другой автобус, — причем все места, бывшие слева, окажутся справа, и наоборот.
Ты сидишь на бывшем месте 4, нумерованном теперь твоим вторым. Автобус рассекает фарами ночь; на стекле болтается вымпел, загораживая часть обзора. Спишь ли, нет? — наверное, все-таки засыпаешь на секунду: картинка встает дыбом, из трехмерной становится плоскими треугольниками — дорога — гора? — до-ро-га…
И тогда по правую сторону в темноте загорятся желтые буквы: ЭСА.
Рыболов и Бурыльщик встретились в Синем лесу. Рыболов не ловил рыбу, а Бурыльщик ничего не бурил. Лес был нормальный, зеленый; встречались, раз на то пошло, на станции электрички. Что за государство, неясно. Пограничного контроля тут не имелось. Можно посмотреть в паспорте. Но паспорт остался дома.
По паспорту — Лигарёв; а Рыболов — кличка, родилась она так: пьяный сержант не расслышал фамилию. Стало быть, скорешились они; Бурыльщику только предстояло сделаться буровым: мастером установки УРБ-2А2. — В отставке. Он уволился месяц назад, чтобы съездить к армейскому дружку. Годы бежали быстро. Незаметнее дороги под колёса. Заработал он достаточно, чтобы не беспокоиться, по прикидкам, в мысленно обозримый период. Снаряжение тоже нормальное. Мешок был набит на двоих.
Рыболов жил здесь. В маленьком городе, скорее пгт, далеко отстоящем от трассы, чуть ближе — к железной дороге. Бурыльщик проехал до города средней величины, плацкарт, верхняя полка, рюкзак еще выше нависает над проходом. Потом электричкой вернулся. На станции не было даже фонарей. Он умостил груз горизонтально и сел, закурил — курить он бросил после армии, тому 30 лет, — и стал ждать рассвета и Рыболова.
Они хотели найти Ису Счастья.
— Как дети?
— Ты хотел сказать внуки.
— Ну, внуки, — покладисто согласился Бурыльщик. У него самого никого не было внуков. От этого, и мерзостного вкуса сигарет, и рассеянно подступавшего света, возникала чудесная иллюзия: дежаву не дежаву, а вечной молодости, поворота обратно, побега в самоволку. Рыболов на вид не изменился. Он не менялся.
— Паспорт взял? — проверил он.
— А кто бы мне дал билет без паспорта? — Бурыльщик высунул паспорт, помахал им в воздухе. Предъявил зачем-то и билет.
— Я свой оставил, — Рыболов.
Бурыльщик сделал движение за спину рукой — фррр! — разлетелись по платформе банковские и скидочные карты.
— Дурак. Подними, — и действительно полез к краю платформы, намереваясь спрыгнуть. — Можно же здесь спрятать…
— Ты как будто сразу соглашаешься, — Бурыльщик, — что мы ничего не найдем.
Рыболов остановился.
— Зашел бы ко мне, — он вернулся, — обошлись без жестов. И вообще…
Вот то-то что Бурыльщик не хотел к нему заходить. Тогда бы не было этого.
Он оглянулся. За платформой в утренней мгле выступали синие ели. — Синие, — удивился он, как будто подобного не ожидал. — Холодновато, вообще. Я почитал кое-что… Естественно растут в Америке. И выше, в горах.
— Я же писал, — Рыболов, с трудом сдерживая гордость, как будто сам вкапывал саженцы. — Это место специальное… граница.
Они стояли сразу за буквами: платформа называлась «34 километр».
Вдохнули. Говорить как-то сразу стало не о чем.
— Так куда пойдем?
— Туда.
— Туда.
— Эса, Эса.
— Исса.
— Пойдем уже куда-нибудь.
Как идут два человека. Рыболов походистый, хотя городской, не деревенский; ели видывал — в школе водили; но потом там-сям по лесям, а дальше сдернуло по большой трассе с одним термосом, время какое было, братан. Армия всё перешибла. Ушел на гражданку до кончика пяток нормальным. Но навык не потерял, это как на печатной машинке пальцы запомнят — уже не разучишься. Бурыльщик вахтовал в таких местах, что здесь, кроме голубой хвои на входе, вообще новостей не встречал. Он как в доме — чужом, но обычном. Они и не рассчитывали в первый день ничего найти. Бурыльщик собрался основательно, на месяц. Всё закупил с чистого листа. Рыболов, как всегда, с одним термосом. Здесь поделились, конечно.
Сейчас пробовали палатку. Кило двести, в сложенном виде что твой термос… большой. Раскрылась, как веер. Сама себя собрала. Бурыльщик смотрел с удовольствием, соразмеряя отдачу с вложением, Рыболов — со скепсисом.
— Это бы всё тоже надо выкинуть.
— Ково? — Бурыльщик уже потрошил котелок с прилаженной оптической стойкой — чтоб зажигать без огня.
— Затариться на двести тысяч и от общества уйти. Я дома проще живу.
— Успеется. — Бурыльщик отвернул крышку банке. — Считай, я к тебе зашел. Письма это… знаешь ли.
Залезли под полог. Начал накрапывать дождик. Палатка отсюда была прозрачной, как лобовое стекло. Снаружи — никаких ярких пятен; за четыре шага не углядишь. — Умеют делать… на Филиппинах.
— Ну, рассказывай.
— Ты не кури здесь. — Палатка пропускала запахи: сейчас, когда остановились и лежали, было как в хвою зарылись.
— Выветрится. — Бурыльщик помахал пальцами, другой рукой нащупал фляжку. Потянул со смаком, передал.
— Про дом.
Вслушивались в темноту за тонкой материей. Темнота потрескивала. Кто-то бродил, нюхал, попискивал.
Бурыльщик заворочался, булькнул фляжкой. Рыболов спальник, тоже какой-то… на ощупь как шелк, натянул до подбородка.
Вспомнил, каким Рыболов был в армии — тощий. Роста среднего, сложения нормального. Это теперь видно, что такой рост, такое сложение — самое то, чтобы стоять по жизни, а тогда казалось — хилый. Бурыльщик сам был хилый. Они сошлись — два хиляка. А вот лежат, по прошествии большей ее части, два мужика справных.
Рыболов, может, то же самое думал. Зазвучал голос его — неторопливый, будто сказку на сон.
— Был один парень, бомж. Слова такого тогда не было еще заведено. Алкаш. Шарился всё на окраине, спал в теплотрассе. Лет ему было, не знаю, думаю, вдвое он был старше меня. Мозгами — дитя малое.
И вот, мы с ним вдвоем решили построить дом. Мне 16, ему, значит, тридцатник набил.
Я его выбрал. Он безответный был. И здоровый, даже при том образе жизни. Мне нужна была тягловая сила. Ровесники не годились — ведь, в 16 лет, о чем думают? Пива выпить, на махач сходить; ну, кому дают кому не дают; кто поинтеллигентней — как поступить. …А я — дом. И ведь не подумал только, но сделал.