Крутая излучина — перед ними река огибала остров, разделяясь надвое и вливаясь потом. Там, где она разделялась, — трогательный мысок, чисто песочный. Там бы фигура рыбака хорошо пришлась, с одиноким штрихом, прочерчивающим воздух. Но никого не было. Сколько хватало глаз — ни строения. Низкое осеннее небо, белая гладь.
— Вот тут я покурю, — Бурыльщик, садясь на мешок.
Рыболов стоял.
— Что стоишь, раскладывай свою удочку, — Бурыльщик глянул снизу.
— Ты счастлив? — сказал Рыболов.
— Вроде да.
Очень далеко над берегом сорвалась и пролетела крачка, но тишина стала от этого только шире. Прохлада и безветрие.
Рыболов нагнулся. Распутал рюкзак, вынул термос. Поставил рядом. Потом поднял, понатужился — и швырнул в воду.
Бурыльщик не шевельнулся.
Вода глубока, дна не видно. Течение быстрое. С юга на север. Или с запада на восток, отсюда не понять, русло извилистое. Река и река.
— Это не она.
— Это она.
— Ты думаешь… — Бурыльщик аккуратно затушил сигарету в песок. — …сказать — она, это и будет она. А я думаю, — он вынул следующую. — Что если мы хотели найти ее… То мы хотели найти ее.
— Второй раз не подорвемся.
— А я думаю, — Рыболов термос держал в руках, — …ты сейчас кривишь.
— Чем же?
— Второй раз... Мы назад не дойдем.
— Ну? — Бурыльщик чиркнул спичкой. — Когда ты понял?
— Не знаю… День на четвертый.
— Ну я попозже. Когда эти… бобровые плотины…
— Гулял с женой… С будущей женой. Тут снег повалил. Город тогда не знал, только приехал. Мужик из снега вышел: я к нему — как попасть на улицу такую-то. А она кричит: «Мы специально заблудились!» — Рыболов не смог сдержать смеха.
Бурыльщик послюнил палец, поднял вверх. — Север — там. Дорога — там. Против течения двинуть полюбасэ. Ныряй. Там всё герметично.
— За неделю. — Рыболов не двигался. — Маловато как-то.
— Провианта на месяц, — напомнил Бурыльщик. — И причем всё в твоем. Ныряй.
— Ёксель-мопсель… Красиво.
— Когда крачки улетают?
— Не знаю. В августе.
— Смотри, вон, целая туча.
— Кто-то спугнул... Кто-то идет?
Они смотрели вправо, по течению. — Пошли туда, — сказал Рыболов. — Кидай свой.
Бурыльщик встал. — Оставлю, — решил. — Вернемся.
— Некуда возвращаться. Мы не должны…
Бурыльщик покачал головой. Ногой спихнул рюкзак. Мягко плюхнув, тот ушел на дно. Сразу пропал с глаз. — Железо одно. Не уплывет. — Усмехнулся. — Вместе будем нырять.
Рыболов уже отправился назад по песку, в сосны.
Вышли второй раз через час. Здесь были заросли облепихи, сплошь усыпанной желтой ягодой. Сосны сменил смешанный лес. Оба слегка задыхались.
— Нет здесь никого… И не было.
Крачки исчезли. Река была такой же.
— Медведь. — Рыболов рассматривал кусты.
Бурыльщик бы сейчас покурил. Но сигареты лежали на дне реки.
— Ночевать будем на дереве? Темно будет через час.
Рыболов, не ответив, ломанулся опять вглубь.
— Дом свой ищешь, — Бурыльщик, поспевая за ним. — Тогда я тебе помеха. Я ничего такого не строил.
Рыболов остановился. В лесу уже вставал сумрак.
— Разделимся. Можешь идти к своему мешку.
— Ты его тогда бросил. А сейчас хочешь — меня. Твое счастье.
— Ты кто, — Рыболов шагнул, всматриваясь, руку протянул, отвел упавший тому на глаза чуб.
— Я твой проводник.
— А настоящий Бурыльщик где?
— Сгнил в лесу. Когда за водой пошел… Где бы он взял воду. Понты одни.
— Ну спасибо тогда. Что довел… Что приехал.
— Не за что. Ты сам хотел.
Рыболов провел рукой по лицу. — Я только сейчас врубился…
— Во что ты врубился? — Бурыльщик повернулся. — Идем к воде, — через плечо. — Рыбку словим, да спать лягем.
У Рыболова остался термос, у Бурыльщика спички. Лес почти сплошь лиственный, дров не набрать, сырость, низина, двигаться в темноте нечего и думать. Нашли отмель кое-как, сели. Одеты тепло, но от реки тянуло пронзительно, обоих трясло.
Бухнулось что-то в воду — аж подскочили.
— Надо, — Бурыльщик с трудом справился с лязгом зубами, — разговаривать, по-ддругому хана.
— Говори.
— Есть способ. Одддин хант научил… Надо решать сложные математические заддддачи. Голова тяжелеет, а от головы кровь шибко иддддет. И не заснешь. И не замерзнешь. Одддин олень да одддин олень ддддва олень. Дддва олень ддда одддин олень…
— Хорош. Ддддавай зачем шел.
— Я всю жизнь зачем-нибудь шел. Мне каяться не в чем. Женщин я не бросал — они сами уходили, по полгода — кто стерпит. Три было… не помню, может, больше. Внуков у меня нет. Дети… может, где-нибудь бегают, мне не ддддокладддывали. Шел… зачем шел. Затем, слышишь, шел, что захотелось од-дин раз — просто идти.
— Тогда это, ты, из-за тебя. Ты не хотел…
— Хотел.
— Хотел.
— Хотел. Рассказывать не буду. Д-давай ты. Во что ты там врубился?
— Дда я понял… Если б мы встретились, впервые, на том полустанке. То так бы и было. А казалось — всю жизнь ддруг друга знаем…
— Дда… это ты… выворотил. Ну так: считай. Дети у тебя — раз. Внуки — два. Три. Три раза ты свою жизнь прожил. Это не я не Бурыльщик — это ты не Рыболов.
Дддико захрустело в кустах — рукой протяни. От страха оба оглохли. Пять минут сидели нагнувшись, себя не помня, еще пятнадцать минут разгибались.
— Где мы ошиблись, — Рыболов, севшим голосом.
— Нигде, — сказал Бурыльщик, сам себе удивляясь.
Вот так всё и было. Проснулись где сидели, на рассвете, на узкой отмели. Проспали около часа. Низко в деревьях параллельно реке летел черный ворон, в горле у него что-то мелодично перекатывалось, вот так: р-р-р-р-р… — Бурыльщик о таком читал, Рыболов только слышал. — Всем было нормально в эту ночь в этом лесу, кроме двоих. (Зато он видел, Рыболов, в тех местах, раз над поляной в небе высоко двое летели, кувыркаясь синхронно, как в синхронном плавании. Издавали звуки, ничего общего не имеющие с «карканьем». Называлось: «брачные игры черных воронов». — Эту ночевку он, Бурыльщик, мог нанизать на длинную связку таких и еще более причудливых ночевок. Раз он ночевал в распоротом брюхе оленя, в тридцать градусов мороза.)
Вернулись по берегу, против течения, поднимаясь в гору, на песочек с соснами. Разделись, долго ныряли, Бурыльщиков рюкзак так и лежал — у берега, а Рыболова мешок отнесло течением на глубину, но запутался в придонной растительности. Совсем рассвело, вода была холодней, чем воздух, но когда вылезли — показалось, теплее.
Обсыхали, глядя на реку. Потом, не сговариваясь, не распаковывая взвалили на плечи мешки и отправились домой. Счастливы были? Вроде да.
ГОРА
В это время в городе было много маленьких галерей. Почти в каждом подвале была галерея, где висели по стенам картины. Никто тогда еще не кидался от входа к любому спустившемуся со ступенек:
«Хотите что-то купить?»
В это время еще появилось много маленьких кофеен. Через каждые десять шагов в центре — а центр — всё, что не окраина: расползся своими щупальцами по ту и эту сторону реки, — во всех подвалах, которые не застолбили галереи, или на первых высоких этажах — варили кофе в песке. Кусочки торта или пахлавы в витрине: слишком дорого; но кофе хорош. Дымный, крепкий. Одного глотка из маленькой, величиной в этот глоток, чашки хватало, чтоб зарядиться до следующей кофейни.
А в тех не занятых кофейнями или галереями подвалах, а иногда прямо в галереях, были тогда мастерские, то есть маленькие лавки или просто отделы с продукцией этих самых мастерских: кожаные украшения, наборные бусы из разных сортов дерева — они пахли, каждая бусина, по-разному, или даже расшитые перьями мокасины необычайной красоты. Можно просто переходить от одного изделия к другому и любоваться, как картинами. Можно примерить: повесить пять штук бус, и по пять браслетов на каждую руку — чтоб они все сразу сваливались, когда руки опускаешь. Повернуться перед зеркалом.
— Хотите что-то купить?
— У нас денег нет!
— Два кофе.
Нис полезла в карман. — У меня есть, — сказала Юна. Нис взглянула, приподняв бровь. У нее есть, вот это новость. Фанни-фанни!
Юна этого не заметила — она такие вещи никогда не замечала, какие-то деньги.
Они выпили этот один глоток почти сразу. Половина времени от питья кофе состояла в том, чтобы ждать, пока его возят в такой железной жаровне, полной песка. Фффрр — кофе начинал рваться наружу, тут его снимали.
Нис теперь жила одна. Всё равно она почти всё время работала, какая разница с Юной или без Юны. С Юной-то все-таки повеселее.
— Пошли, — Юна, соскакивая с высокой круглой табуретки; ноги с этих сидений не доставали до пола.
Они перешли в следующую кофейню.
— Два кофе.
Юна раньше всё время что-нибудь придумывала. Нис теперь почти никуда не ходила. Даже в клуб — потому что Юна ее в него не тащила.
Они были уже взрослые — в этом дело. Нис не хотела. Веселиться без причины это признак дурачины. Хотеть, чтобы было веселее, — всё равно что… думать, что Дед Мороз есть.
После пятого перехода сделалось невозможно пить это… этот?.. Чашки-то маленькие — кофе-то крепкий. Нис уже раздумывала, что пора расставаться, повидались и ладно. С самого утра ей хотелось спать. Когда Юна наконец разрядилась.
— Так, ну… — заговорила она, — надо что-то делать.
До этого она только глазела — то на кофе: на руки, двигающие обе турки в железной жаровне, — потом на Ниса. Отвыкла она от Ниса. Когда так видишься каждый день, то ладно, а если нет — прямо удивительно, какая красивая Нис. У Юны все подружки были красивые, не то что она сама. Если Заяц увидит Ниса — сразу влюбится.
— Давно пора, — сказала Нис.
— А что? — Юна глянула на нее как первый раз. Нис подождала, предоставляя ей самой отвечать.