— Не я, — сказал Первый.
Заяц сидел в темноте. Было не разобрать выражения его лица. Что он думает и почему.
— Есть одна ставка, — сказал Гора.
Они про него даже забыли со своими разборками, — где и благодаря кому они находятся.
— Ты мне подойдешь, — Гора, Первому.
— А что дают? — Первый независимо подкатил бутыль с оставшимся пивом и запрокинул в рот.
Гора поднялся, мягко ступая, вынул у него из руки и так же мягко поставил — Первый так и остался с растопыренной ладонью.
— Побольше, чем ты заслуживаешь. Делать ничего не надо. Слушаться меня.
Первый закашлялся, поперхнулся, еле выдавил: «потом… побазарим…»
Подошла Нис. Уголки губ у нее были загнуты вверх. Бригадир по дороге к ней приставал. Очень смешно.
Гора поднял ее с пенька. Сам сел, а Ниса — посадил на колени.
— Вы ешьте, — тепло сказал остальным. — Кто знает, когда теперь придется… — (все закончили про себя: «шашлыка пожевать»).
Они остались спать — дом большой, места много, — а Заяц пошел на электричку. Гора его проводил до калитки. Какой: «калитки», — ворот.
— Ты понял, — бросил ему вслед.
Юна ждала за забором. По эту сторону забора стояли две полицейские машины с решетками на окнах. Они были пусты.
Было тихо. Но Юна смотрела вверх. Вереница огней тянулась на здании, возвышающемся за забором, от забора — до самой крыши. Это были окна лестничной клетки. В остальных окнах было темно.
Она смотрела вверх. Зрение у нее было хорошее. Там, высоко вверху, на крыше, тоже был свет. Он бил прямо вверх и растворялся в небе. Небо здесь, в городе, было без звезд.
Ехала крановая стрела. На крыше внутри каких-то торчащих железных прутьев суетились несколько человечков — не больше кузнечиков. Стройка работала днем и ночью, чтобы успеть к приемке дома.
Она смотрела, смотрела, все глаза просмотрела — потому что уже всё расплывалось, как бывает, когда смотришь в одно место, стараясь передать всю свою силу взгляду, чтобы он сформировал, извлек из ничего единственно нужную из всех фигуру, — и потом уже всё. Можно не смотреть.
Но ничего нужного там не было.
ХРУСТАЛЬНАЯ БАШНЯ
На выезде: справа шоссе, слева река — текущие в одну сторону, по карте вверх, дальше так же прямо — во второй город, по величине, а река заворачивала и петляла. Если наоборот: на въезде — видна была издалека; а из города — с любого места, потому что еще и на горке, на высоком берегу; значит, держать лицо. Как женщине, начищали фасад, сверкала в солнечный день что глазам больно.
Королю плотнику в его кухне на тринадцатом этаже застила свет в окне болтающаяся нога промальпиниста.
Альпинист съехал ниже. Теперь, при желании, он мог заглянуть в комнату, но — не хотел. Король тоже на него не смотрел. В старые времена он протянул бы в форточку стакан, и сверху — бутерброд. Теперь не то.
Он пошел в студию. Висящий за окном, будто нарочно, переместился, словно отражение его в зазеркалье. Из студии выход на балкон; собственно, никакого выхода: завал хлама, ступить негде. Балконы планировались с видом на реку, но у всех остальных по плоскости давно перестроены в крытые лоджии.
Виселец на своем тросе вольно оперся ногой о перила; другую держал над пустотой. Горцы башен не боятся. Задрав голову (в маске), что-то гортанно сообщил другому, оставшемуся невидимым — «в какой грязи живут!» Оттолкнулся-закрутился вокруг своей оси, смеясь под намордником — развлекается он, в разгар рабочего дня. Студия была звукоизолирована, балконные окна на тройных стеклопакетах, что не предусматривало криков пришельцев с юга, прилипших с той стороны. Надо было сразу делать рольставни.
Высотник и вправду влип. Спустив на подбородок маску, он смотрел сквозь стекло.
Давно он этого ждал.
Король пробрался к балкону. Погасив в себе стыд за безобразную свалку (как будто в исподнее заглянули) — стесняться можно перед незнакомым. Распахнул дверь.
Гость заходить не спешил. Все так же вися над пустотой, свертел косяк, и теперь растягивал, сладкий запах конопли влетал в комнату.
Потом выбросил патрон, отцепился от троса, сейчас же скользнувшего вверх, — и, как кошка, перепрыгнул через мусор.
Король отступил от двери, выпрямился.
— Пришел меня грохнуть, как рабочие Гапона?
— Я никого не грохаю. — Повел по периметру, трогая пальцами гипсоволоконные панели — казалось, раздастся звук, как мальчишка, когда тарахтит палкой по забору.
— К тебе ж не попасть. Двор на ограде, калитка на коде, консьерж на входе.
Всё так. Король наклонил голову. Дешевая слава принесла скоропостижное богатство. Казалось, будет всегда. Консьерж — просто непопулярная мера.
Вошедший, присев на вертящийся стул у рояля, уже скручивал новый. Лизнул край, протянул королю тугую куклу.
— Накуривал каждого, — для собственной памяти воспроизвел король. — Кто это? А это — Накуртка.
— Не. — Накуртка качнул головой. Поднял локоть и осмотрел на сгибе. Куртка была та же — пятнистая, блекло-зеленая.
Накуртка был старше всех. Когда король выглядел, казался себе и был — молодым; ни королем ни плотником, — Накуртку считал среди них стариком. Хуже: он воевал. Вообще архаика. Воины так называемые интернационалисты — ни воины ни интернационалисты: стадо, гонимое на убой. Только — отнюдь не травоядное.
— И не стыдился. Невозможно было представить, что Накуртка чего-либо станет стыдиться. А они все — максималисты; без уважения — к сединам, к медалям; авансов — никаких, никому. Опустим пока, что от всего осталось; тогда, запросто, — в комнате не высидеть, дверью хлопнуть. Нос воротить. С Накуртки? Король был как сосна тонкий: длинный, распахнутые плечи, нахлобученная шапка волос, он держался так прямо, что откидывался назад. Он считал, у него достаточно духа, и что, что пока ничего, — по модулю. Оказавшись раз наедине, спросил в упор. — Или выдумывают?
— Я там был, — немедля согласился Накуртка. — Но меня там нет. А ты там что потерял?
Королю показалось, что его щелкнули по лбу. Накуртка снисходительно добавил, отворачиваясь: — Я такой же, как ты.
И вот — он, бывший король, бывший плотник. Но бывших плотников не бывает.
А Накуртка ровно как в начале. — Бессмертный, что ли?
— Сколько тебе лет? — Он развернулся. Как тогда — как сосна перед бурей.
Накуртка пожал плечами. — Шестьдесят. Может, семьдесят. Думаешь, я бессмертный?
Он задрал куртку. Обнажил впалый живот. По животу тянулся багровый шрам, уходя вниз.
— Непроходимость кишечника. — Подобрали на опушке, увезли в областную — сделали полостную, — речитативом прочитал, как черный рэп.
У короля пошел мороз по коже. Накуртка, наблюдавший за его лицом, улыбнулся.
— Завернуло меня.
Король не знал, что сказать. Сочувствие? Его самого продрало до анального отверстия.
Накуртка перестал смотреть. — От предательства застрахован, — подходя к окну, откуда пришел. — Никого — и некому предавать. А от собственных кишек нет. Поджечь им дурдомовский дворик? Я так не могу. Получается, я им обязан.
— Значит… мир? — Король услышал свой голос: чужой.
— Значит… мир? — Накуртка повторил — эхом, будто удивляясь.
И потом нормальным своим тоном: — Вспомнил тебя.
Когда Накуртка говорит «тебя» — это как орден. Король почувствовал себя — польщенным? Ничего правдивее, чем Накуртка, не видел он. Как если бы заговорило дерево. Накуртка не очень щадил кого бы то ни было — не придерживался принципов; императив «Говори в лицо или молчи» его не колыхал. Он имел право на что угодно, когда угодно. — И теперь: как будто не ему. О нем.
Король присел на буханку перед клавишами.
— Мы сравнялись, — заговорил он медленно, обдумывая. — Тогда казалось, целая эпоха, не перелетишь. — А теперь, на фоне этих новых времен, разница, как у нас… Несущественна. Тогда не знал, как к тебе подступиться; лучше всего, думалось, никак. А потом, когда не виделись, тем более. То, что ты меня не любишь… меня многие не любят. Я не старался понравиться. Никаких писем я тебе не посылал, ни мыслью, ни делом. Делал что считал нужным.
— Для тебя я всегда был таким как был, — возразил Накуртка. — А я ведь долго жил до тебя. И долго жил во время тебя.
— Да, мне передали.
— Не было возможности. — Накуртка усмехнулся своей черной, угольно-соленой усмешкой. Король опять подумал про шрам.
— Теперь появилась. — Накуртка расслышал непроизнесенное. — Заглянул узнать, не упустил ли я чего-нибудь.
— Ну, смотри.
Король смотрел.
Накурткиными глазами: профессиональное оборудование, стены, съедающие шорохи. Их голоса приглушались, как в подвале, под землей. Над землей. Так тоже можно. — Интересно, видит ли Накуртка то, что видит он: клавиша во второй октаве запала и не давала звука. Пыль по углам; на пульте крошки. Ел он прямо тут. Третья комната вообще пустая (третья — если считать и кухню).
Накуртка видел всё.
— Делись, — поворачиваясь к нему. — Жить пора, а я родился. Совершенно не знаю, как вы тут устраивались.
Король вышел на середину комнаты.
— Сюда, — он отвел Накуртку за локоть к стене.
Накуртка был в весе пера, он мог бы его поднять и посадить. Росту в нем был метр шестьдесят — при королёвых стадевяностатрех.
Вернулся обратно. Включил аппарат. Загорелись синие огоньки по углам. Король задернул штору, чтоб не видеть позорища на балконе. И за ним.
— Раз, море, раз, — сказал в микрофон, левой рукой дотянулся и сыграл арпеджио.
— Привет, креветочка, привет, — заученным голосом, привыкшим давать интервью.
Студия наполнилась тишиной.