Проглянуло солнце, и опять все стало необычно красочным. Наконец вот берег, и мы опять над водой. Голубые острова маячат впереди.
Мы повернули к югу, полетели вдоль берега. Теперь облака летят рядом с нами и выше нас. Мы их перегоняем. Быстрота самолета безумно увеличилась.
Когда показывается солнце, на море загораются яркие зеленые пятна. В воде у берега виднеется множество темных камней, точно мухи сидят на зеркале.
Берег очень извилист, покрыт крупным редким сосновым лесом. В лесу вьется неширокая дорога.
В стороне от берега, в лесу, на узкой светлой речке Вое, показалось село Кянда. Мы поворачиваем к нему, снижаемся. Село расположено по обеим сторонам речки. Через речку — мост. Избы чисто северные — большие, но с маленькими окнами. Мы кружимся над селом. Командир бросает листовки, пачки газет. Народ бежит из всех изб на улицу, бежит за листовками и газетами. По зеленому выгону мечутся овцы. Мужики на пашне держат лошадей под уздцы. Все волнуется. Только коровы равнодушны.
Десять минут летим вдоль берега Онежской губы к югу. Слева опять завиднелись село и река. Мы поворачиваем к ним. Это село Талицкое и река Талица. Над селом мы пролетаем только на высоте ста метров. Народ выбегает на улицу. Нам машут платками, шапками, гоняются за нашими листовками, что, как голуби, кружатся в воздухе.
Долиной Талицы опять вылетели к губе и здесь с высоты пятисот метров увидели вдали трубы заводов.
Это город Онега.
Уже половина четвертого. Значит, мы летим от Архангельска полтора часа. Онега — как на ладони. Мы быстро приближаемся к ней, забирая высоту.
Вот и город, почти весь новый, из золотых бревен. В 1919 году англичане сожгли его, а теперь он опять застроился, стал ярче прежнего. Мы кружимся над ним. А народ бежит по улицам к берегу. А там, чуть ниже пароходной пристани, горят костры — указывают место, где нам спуститься. Через реку плывет множество лодок. Черная толпа виднеется на обрыве. Мы садимся на воду, плывем к берегу.
Мотор смолкает.
Перед городом Онегой прилив поднимается на два метра. Мы прилетели в высокую воду. Река казалась полноводной, широкой. Прилив еще продолжается на, наших глазах. Река пухла: из моря шли волны. В сумерки мы покинули берег. Нам сказали: «Скоро начнется отлив». Мы закрепили самолет канатами, чтобы его не унесло. Утром, чуть свет, пилот Копылов, глянув в окно, вдруг крикнул:
— А где же река?
Это было очень неожиданно и смешно. Окна нашей комнаты выходили как раз на реку. Река вчера была здесь очень широкая, и в ней отражались тысячи огней заонежского лесопильного завода. Смеясь и удивляясь, мы все подошли к окну. В самом деле, реки не было. То есть не было той вчерашней полноводной реки, что мы видели. Была долина, и в долине немного воды, из которой сплошь торчали гигантские черные камни. Их было много, камней; в самой середине долины они тянулись сплошной грядой. Мы вышли на берег. Самолет, крепко привязанный канатами, стоял на сухом берегу метрах в тридцати от воды. Красноармейцы-часовые скучали возле него. Здесь стало видно: вся река ощерилась камнями; для разбега самолета перед взлетом не было места.
— Как же будем садиться, если и выше по течению река будет такой же?
Нас успокоили: прилив действует только на двенадцать километров.
— А выше?
— Выше пороги.
— Значит, тоже камни?
— Тоже камни. Что ж вы удивляетесь? Ведь по всей Онеге камни, до самого Белозера.
Это был сюрприз. Река, отмеченная на карте широкой голубой полосой, оказалась труднопроходимой. Как сесть на такую реку гидроплану?
Но путь у нас был только один — вперед.
В серый северный полдень мы вылетели из Онеги. Вылетели в прилив, когда река была полноводной. Но в пяти километрах от города, вверх, она сразу сузилась, метнулась в одну сторону, в другую. Берега у нее были высокие, но камней пока не было видно.
Через пятнадцать минут мы пролетали знаменитое село Подпорожье. Оно ниже Онежских порогов. Оно издревле славится своими лоцманами и своей семгой. Длинный забор для ловли рыбы тянется через всю реку. От села река сделала еще один поворот, и мы увидели пороги. Вода пенилась и бурлила, переливаясь по камням. Полосы и пятна пены, как белые разорванные кружева, неслись по воде. Черные камни усеяли всю реку. Пилот Копылов взял выше. За порогами река на минуту успокоилась. Она казалась светлым ручейком среди зеленых лесов. Потом снова завиднелись камни, белые потоки пены, пороги.
Мотор нашего самолета пел ровно и сильно. Нам надо было лететь семьдесят пять километров до первой остановки, села Чекуева. Мы верили, что мотор не сдаст. Пусть река в камнях и в пене, не страшно. Мы догнали черную высокую тучу. Подняться над ней было высоко. Мы врезались в нее. Хлынул дождь. С крыльев самолета вода срывалась тонкими серебристыми хвостиками. Земля и река в тумане. Но еще пять минут — туча осталась позади, опять перед нами открылись земные просторы — леса, озера и болота вдали, на горизонте.
Река была спокойнее; временами виднелись неширокие плёсы.
Вот-вот Чекуево, и мы сядем.
Наконец впереди завиднелось большое село, что приютилось в излучине реки, на мысу. На берегу горели костры. Это и было Чекуево. Костры — сигнал нам. Они указывали, где можно сесть.
Черная толпа стояла у берега. Над толпой плескались красные флаги.
Широкое плёсо реки голубело как раз там, где толпа. Там удобно сесть. Но мы увидели, что на самой середине реки плыл паром и что от одного берега до другого тянулся канат. И еще беда: с берегов телеграфные столбы шли к самой воде, — значит, над водой есть еще и проволока.
Самолет начинает кружить — один круг, другой, третий… Пилот выбирает, где сесть. Но сесть негде.
Пилот глянул к нам в каюту, покачал отрицательно головой и крикнул:
— Нельзя сесть!
Через минуту самолет поднялся ввысь и понесся дальше над Онегой.
Река опять забелела пеной. Опять завиднелись черные камни, как мухи на стекле. К обоим берегам надвинулся лес; изгибы реки стали круче.
Что же, сесть-то нам негде? Да негде. Если чекуевское плёсо, самое удобное на пути, оказалось неудобным, где же тогда сесть?
Я стал пристальнее присматриваться к реке. На берегу нас ждут сосны и ели, как пики остриями вверх. На реке — камни и пороги. Если сесть — значит умереть.
Пилот забирал все выше и выше, точно хотел улететь от враждебной нам земли. Мы летели высоко над лесами. Если сдаст мотор, мы упадем в лес и разобьемся. Командир Вахламов наклонился ко мне и крикнул:
— Это самая опасная часть пути. Если сядем, то…
Он не докончил и энергично махнул сверху вниз рукой. Я понял: если сядем, то будет смерть. В окошечке мелькали лица пилота и механика. Мы все переглянулись. И тут случилось что-то. Пилот Копылов вдруг странно выпрямился и запел. И почему-то разом мы все запели. В реве мотора нельзя было разобрать слов. Просто голоса. Мы трубили победные звуки…
Лететь над бездной, над смертью и петь — это было по-человечески хорошо и гордо.
А земля все подставляла нам пики своих сосен и елей. А извилистая враждебная река пенилась в порогах и камнях. Так, с песнями мы летели полтораста километров, пока у села Наволок не нашли удобное для посадки плёсо.
Поонежье — самое глухое место нашего пути. От железной дороги сто километров и больше. Пароход ходит только в северной части реки, а дальше его не пускают пороги и камни. Дороги в лесах трудные. Везде болота и топи. Через болота устроены гати из бревен; гниющие бревна в зыбких местах тонут, лошади вязнут почти по брюхо. Из-за такой трудности летом мало кто ездит на станции. Ходят пешком. Все же, конечно, перевезти кое-что бывает надо: снопы с поля, воду с реки. Перевозят на санях.
Странно было видеть непривычную для нас картину. Вот песчаная дорога, трава, деревья в цвету, а по дороге тянутся сани; на санях легкая кладь. Девушка или женщина сидит по-мужски верхом на лошади и правит.
Старые люди здесь еще крепко верили, что в каждом болоте живет чертушко с тремя телячьими головами. В лесах живет «он» — леший, в избе «домовой» — «хозяин», в банях — «банный», в овинах — «овинник». Огненный змей летает здесь — будто многие видели.
В непроходимых лесах здесь множество всякого зверья: олени, лоси, лисы, волки, медведи, рыси.
Медведи подходят к самым деревням. Везде нам жаловались на обиды, что чинит медведь крестьянину.
В одном селе медведь помял все овсы. «Каждую ночь приходил на полосу овес сосать. Весь посев лоском положил». В другом селе съел корову и лошадь. В селе Кянде медведи в одно лето съели восемь коров и пять лошадей, — совсем разорили крестьян.
Женщины и ребята, собирая в лесу грибы и ягоды, частенько встречают медведей.
Вот какой край.
И вдруг в этом краю наш самолет. Люди приходили за двадцать-тридцать километров, чтобы посмотреть на машину, на полеты. Приплывали на лодках, на челнах. Каждый раз, когда мы спускались на реку и подплывали к берегу, весь обрыв заполнялся густыми пестрыми толпами.
Наш командир вызывал желающих летать. Их находилось много. Ребята всегда и везде откликались тотчас и дружно:
— Дяденька, возьми меня.
Командир обычно отвечал им:
— Вы, ребята, молодые. Вы еще успеете полетать, у вас вся жизнь впереди. А вот не найдется ли кто постарше вас? Вот не хотят ли старички полетать? Им, может быть, летать не придется.
А старики мялись, трусили.
— Где же нам? Костей, пожалуй, не соберешь.
И вот в одном селе мы долго не могли найти, кто бы из стариков согласился полетать. Вдруг из толпы к самолету протиснулась худенькая старушка в рваной шубейке, беззубая, с клюкой.
— Не возьмешь ли меня, батюшка?
— Садись, бабушка.
Толпа ахнула, густо захохотала.
— Куда тебе, Калиновна! Ты там умрешь со страху! Иль упадешь, так и костей не соберешь! — кричали из толпы.
— Не умру, не упаду. А упаду, кости-то схоронят. Что там!