Налил он полное ведро воды, встал на ладонь Синего дива, и тот легко поднял его до вершины Дедушки Тополя и спустил на землю так, что и капля не пролилась.
Удивился старик, но приказал начинать скачки. Но тут и говорить нечего — на тулпаре Крылатом батрацкий сын в два счета обогнал двенадцать скакунов старика.
Великан, который горы переставлял, сразу же положил на обе лопатки самого сильного сына старика.
Начал тогда батрацкий сын красавицу искать. Искал, искал — нет ее нигде. А старик на ковре сидит, кумы́с[74] пьет, чили́м[75] курит, свою кривую саблю точит, посмеивается:
— Ищи, ищи — степь широкая, камыши густые, воды в реках много.
Совсем отчаялся батрацкий сын, но тут великан, который землю слушал, к земле ухо приложил и сказал:
— Под ковром, на котором сидит старик, саблю точит, — яма, а в той яме красавица сидит, узорчатую кошму красную валяет.
Подошел батрацкий сын к старику, поклонился и говорит:
— А красная кошма как раз к свадьбе пригодится.
Развел только руками старик и выпустил дочь из ямы. Глянул ей в глаза батрацкий сын, махнул рукой и сказал:
— Ради такой красавицы и в огне сгореть можно.
И пошел прямо в костер.
Сгорел бы в огне батрацкий сын — до того у него от красоты девушки голова закружилась, да тут первый великан набрал воды полный рот и костер залил.
Тогда старик свою кривую саблю в ножны спрятал и сказал:
— Доченька, все условия выполнены. Прощай. Отвезет тебя этот смелый джигит к твоему жениху — байскому сыну.
Девушка тогда сказала:
— За байского сына не пойду. Не байский сын условия выполнял, а этот смелый джигит.
Но старик строго прикрикнул на дочь, быстро снарядил свадебный караван, и повезли красавицу в далекий аул, к байскому сыну.
Долго ли они ехали, мало ли ехали, но доехали в срок и в полном благополучии. Да иначе и быть не могло: свадебный караван охраняли верные слуги батрацкого сына — три великана да Синий див.
Вышел байский сын невесту встречать, подошел в своих новых сапожках к коню, чтобы ее на руки взять, а она как закричит:
— Да за такого суслика мне замуж идти?! Пусть сначала все условия мои выполнит!
Взялся байский сын условия красавицы выполнять.
Полез на дерево с ведром, всю воду расплескал и на землю свалился, едва шею не сломал. И все потому, что Синий див помочь ему не захотел.
Поскакал на своем коне байский сын и сразу от тулпара Крылатого, на котором невеста поехала, отстал.
А бороться по воле красавицы байскому сыну пришлось с батрацким сыном. Долго они и не боролись. Батрацкий сын быстро байского сына на обе лопатки положил.
Затем байский сын принялся искать красавицу, а она попросила великана, который горы переставлял, под соседней горой ее спрятать в пещере.
И так хорошо она спряталась, что всем аулом ее искали для байского сына, да не нашли. А великан, который умел землю слушать, конечно, помогать не захотел.
А в огне большого костра байский сын чуть совсем не сгорел и сапожки его обгорели, потому что великан, который умел озера выпивать, не захотел костер тушить.
— И это называется жених! Убирайся! — сказала красавица байскому сыну и повернулась к батрацкому сыну, улыбнулась ему.
Взялись они за руки и ушли в урочище Пойдешь-Не-Вернешься.
А за ними ушли отец, мать и вся семья батрацкого сына.
Плакал и кричал байский сын, чтобы послали в погоню и вернули красавицу. Но баи не посмели: побоялись они великанов, которые верой и правдой служили батрацкому сыну.
ПЕСЕННЫЙ ЧЕЛОВЕКДолганская сказка
Пересказ для детей Н. Гессе и З. Задунайской
края леса, у края тундры стояла, говорят, рубленая избушка. В ней женщина с тремя сыновьями жила. Два старшие сильные были, а младший — Куначжи́ его звали — все на печи лежал. Не ходил совсем, не держали его ноги. Отчего так, сам не знал и мать не знала. А если и знала, ничего не говорила.
Мать всегда с Куначжи дома сидела, разве только за хворостом в лес сходит. А братья все по лесу бродили, у речки дневали. Дичи добудут, рыбы наловят, сами наедятся, а объедки домой несут. С утра уйдут, вечером вернутся.
Так и в тот день, с которого наша сказка начинается. Первый раз Куначжи проснулся, когда братья на тихой зорьке промышлять собирались. Дождался он, пока хлопнула за ними дверь, и опять уснул. Второй раз проснулся — снаружи буря бушует. Дверь избушки настежь распахнута, все тепло выдуло, и печь уже остыла. Куначжи позвал мать — она не откликается. Хотел он сам слезть с печки, чтобы дверь закрыть, да не сумел — упал на пол. Бок ушиб, руку ушиб, однако пополз к порогу.
Дополз, оперся о порог руками. Глянул направо — увидел подобные ворчливому тощему медведю буреломы, увидел подобные голодному изогнувшемуся волку кривые пни.
Посмотрел налево — свою мать увидел. Стоит она, за угол избушки держится, вверх глядит. Вдруг блеснула молния, грянул гром. Зажмурился Куначжи, а когда открыл глаза, матери уже не было на том месте, где стояла.
— Мама! Мама! — позвал Куначжи.
То ли послышалось ему, то ли ветер прошумел, то ли и правда мать ответила:
— Приходи ко мне, сынок!
— Куда приходить, мама? — закричал Куначжи.
Только ничего больше не услышал. Заплакал тут Куначжи. Кое-как дверь прикрыл, забился в угол, братьев ждет.
К вечеру вернулись братья: в избе не топлено, в углу убогим щенком Куначжи свернулся.
— Куначжи, почему лежишь на полу? — спрашивают братья.
— Упал с печки.
— Почему в избе холодно?
— Ветер раскрыл дверь, тепло выдул.
— Где же мать?
— Не знаю.
И рассказал, что видел.
Выбежали братья из избушки, кругом обежали — не нашли ни следа, ни знака, ни с чем вернулись. Затопили печь, Куначжи накормили, поели сами и легли спать. Братья спят, Куначжи всю ночь проплакал.
Утром Куначжи говорит:
— Надо к матери идти.
— А куда идти? — спрашивают братья.
— Не сказала она, — отвечает Куначжи.
— Как найдешь, если следа нет? Где искать?
— Может, я след увижу, — говорит Куначжи. — Посадите меня в сельницу и везите.
Старшие братья так и сделали. Посадили Куначжи в сельницу — корыто, над которым мать муку просеивала, — привязали к ней крепкий ремень и потащили младшего брата по лесу, по тундре.
Братья идут — под ноги себе глядят. Куначжи в сельнице сидит — по сторонам смотрит. В первый раз вольный свет видит! На западе видит землю с яркими цветами, с подобной кривому ножу осокой. На востоке видит землю с пестреющими лесами. На юге краснеют горы. На север глянет — там снега белеют.
Сколько дней так шли, сколько ночей ночевали, а на трижды третий день подошли к старому, заглохшему озеру, что густо поросло высокой травой.
Куначжи говорит:
— Тут остановимся. Надо траву рвать.
— Зачем? — спрашивают братья.
— Потом увидите. Ну, начинайте, я пока посплю.
Спит Куначжи. Братья не столько работают, сколько не работают. Куначжи проснулся — стоит высокая трава, как стояла, лишь кое-где проплешины виднеются.
Младший брат говорит:
— Мало вы наработали. Верно, я только чуточку вздремнул.
— Какое там! Ты долго спал, — старшие отвечают, — а мы работали, не разгибались. Трава очень жесткая, устали.
— Устали — поспите.
Братья повалились, захрапели. А когда глаза раскрыли — на сухом озере ни одной стоячей травинки не осталось. Вся сорвана, вся собрана, зеленой горой возвышается.
— Ну, отдохнули? — говорит Куначжи. — Теперь новая работа есть. Траву я всю повыдергал, не такая уж она жесткая. Однако руки у меня заболели, спина заныла. Я спать лягу, а вы из травы веревку вейте.
Второй раз Куначжи просыпается — рядом братья лежат, валяется возле них на земле маленькая, тоненькая веревочка. А куча травы будто не тронута. Вздохнул Куначжи, сам взялся за дело.
Много ли, мало ли спали братья, много ли, мало ли работал Куначжи — разбудил их, когда в куче ни одной травинки не осталось. Толстая травяная веревка три раза вокруг озера змеей обвилась.
Удивились братья. Стало им стыдно. Спрашивают:
— Говори, что дальше делать?
— Вон видите дерево? Выкопайте его с корнями и принесите сюда.
Пошли братья. Скоро вернулись.
— Очень толстый ствол у дерева, — говорят, — глубокие корни, длинные ветки. Не можем его выкопать.
— Ну, подтащите мою сельницу к тому дереву. Подвезли его братья. Куначжи толкнул дерево, оно до земли наклонилось. Ухватил за нижние сучья, с корнями выворотил. Потом взял конец веревки, привязал к вершине лежащего дерева, а дерево в небо швырнул. Летит оно все выше и выше, корнями вверх, вершиной вниз, травяную веревку за собой тащит. Долетело дерево до неба, вросло в него корнями. С вершины его веревка свисает до самой земли.
Удивляются братья: откуда у худоногого Куначжи, который век на печи пролежал, столько силы? А Куначжи говорит:
— На земле следа нашей матери нет, значит, на небе она. По этой веревке поднимемся.
Опять удивляются братья: откуда у худоногого Куначжи, что белого света не видел, столько ума?
Полезли все трое. Лезут. Братья себе ногами помогают, Куначжи только руками перебирает.
Поднялись на небо. Куначжи смотрит: бегут во все стороны серебряные дороги, блестят, переливаются под солнцем. А братья кругом себя глянуть боятся, все вниз, на землю, смотрят. Куначжи говорит:
— Надо идти мать искать!
— Никуда мы не пойдем, шагу не ступим. Тут хоть веревка к земле тянется, не так страшно.
— Что ж, — сказал Куначжи, — придется мне самому идти. По этим красивым дорогам, может, пойдут мои ноги.
Подполз к серебряной дороге, встал на нее. Встал, стоит — держат его ноги. Потом шаг ступил, другой и пошел, как будто весь свой век ходил. Только раз обернулся, братьям крикнул:
— Ждите меня здесь три года. Если жив буду, вернусь. Если хоть на один день опоздаю, значит, в живых меня нет. Тогда спускайтесь по веревке на землю. Вспоминайте меня добром.