— Помнишь, Кутха рассказывал, что людям сны снятся? — говорит старшая сестра.
— Помню, помню! — говорит младшая. — Если сладкую траву кипрей под голову положить, плохие сны снятся, а траву шикшу положить — хорошие.
— Давай и мы так сделаем, — сказала старшая, — увидим сны, друг другу рассказывать будем.
Синаневт себе кипрей под голову положила, Амзаракчан — шикшу. Утром проснулись, одна кричит:
— Я расскажу!
Другая кричит:
— Я расскажу! Мне хороший сон снился.
И принялась рассказывать. Приснилось ей, будто они с сестрой тучками стали. По небу плывут, на землю смотрят. Видят, как охотники за зверем гонятся, как люди в лодках рыбу ловят, как женщины хворост собирают, как играют дети.
— И правда, хороший сон тебе, Амзаракчан, приснился, веселый! — сказала Синаневт и начала свой рассказывать.
Приснилось ей, будто она снова деревом стала, в лесу растет. Все понимает, а с места не сдвинуться. Ноги-корни глубоко в землю ушли. Руки-ветки под ветром колышутся, а сами ни до чего дотянуться, ничего взять не могут.
— Видишь, какой плохой сон мне приснился! — говорит. — Теперь я шикшу под голову положу, а ты — кипрей.
Ночь проспали, утром опять одна другой сны рассказывают.
Амзаракчан вот что увидела. Сидят два вороненка в гнезде. Уже подросли, крылья у них окрепли. Хотят из гнезда вылететь, а старый ворон их не пускает. Крыльями бьет, когтями царапает. И еще смеется над воронятами: «Кар-р, кар-р» — клюв разевает до самой глотки.
— Не нравится мне твой сон, — сказала Синаневт. — Жалко воронят. Зато я хороший сон видела. Вот послушай. Будто кругом меня люди. Я огонь развожу, огня не боюсь. Пищу готовлю в котле. Вода кипит, булькает. Пар под котлом вкусным пахнет, вкуснее той еды, что Кутха нам приносил.
— Правда, хороший сон! — сказала Амзаракчан. — Знаешь, Синаневт, давай обе будем одни хорошие сны видеть. И ты, и я станем шикшу подкладывать под голову.
— Ладно, — согласилась сестра.
Только не пришлось им больше друг другу сны рассказывать. В этот же день много такого случилось, что и во сне не приснится.
С одного края леса выбежал на полянку олень, с другого края выскочил медведь. Стали они биться. Олень старается крепким копытом медведя ударить, рогом его пропороть. Медведь на задние лапы вздыбился, ревет, норовит оленю хребет сломать.
Синаневт и Амзаракчан за кусты спрятались, к дереву прижались. Смотреть страшно и глаз оторвать нельзя.
Рассказывать долго, а недолгой битва была. Упали на землю медведь и олень. Мертвыми упали. Олень медведя острым рогом пронзил, медведь оленя тяжелыми когтистыми лапами задрал.
Девушки к мертвым зверям подошли. Амзаракчан говорит:
— Жалко мне оленя!
— И медведя жалко, — говорит Синаневт. — Только знаешь, сестра, может, это к лучшему. Зима уже настала, мы с тобой замерзнем. Давай шкуры с них снимем, выскоблим, себе жилище сделаем.
Амзаракчан сняла шкуру с оленя, скоблит, трудится. Синаневт медвежью шкуру сучком вспорола, тоже скоблить принялась. Вдруг разом обе подняли головы, прислушались: кто-то идет, снег скрипит у кого-то под ногами.
— Кутха это! — закричала Синаневт. — Давай спрячемся под шкурами, чтобы он нас не узнал.
Натянули они на себя шкуры. Синаневт — медвежью, Амзаракчан — оленью. Кутха на поляну вышел, увидел медведя, испугался и убежал.
Сестры одни на поляне остались. Посмотрела Синаневт на Амзаракчан: не младшая сестра перед ней, а легконогий олень с ветвистыми рогами. Посмотрела Амзаракчан на Синаневт, видит: не сестра это, а большая злая медведица. Страшно ей стало.
Медведица кричит:
— Убегай поскорей! А то брошусь на тебя, загрызу. Я и вправду медведицей сделалась!
Олень-Амзаракчан закинула рога на спину, помчалась прочь. Копыта ее искры из камней высекают. Широкий круг обежала и назад вернулась — жалко с сестрой расставаться.
Глядит: медведица-сестра веревку из морской травы себе на шею накинула, другим концом к дереву привязалась. На веревке вокруг дерева ходит, на младшую сестру — оленя зубы злобно оскалила.
— Зачем вернулась?! — рычит. — Я тебе сказала: прочь уходи!
Опять убежал олень. Совсем убежал в тундру. Мимо мыса, где жил Кутха, быстрее птицы пронесся. Никто его не заметил, только младший сын Кутхи, Сосыльха́н, увидел. И людям рассказал.
Люди живо на охоту собрались. Запрягают в легкие нарты ездовых оленей. И Сосыльхан у своего отца Кутхи оленей просит. А Кутха из рода ворона оленей не дает да еще над сыном смеется:
— Куда тебе с людьми! Неловкий ты! Охотиться еще не научился!
Нет оленей — Сосыльхан двух мышат поймал и запряг их в корытце. Сам в корытце сел, лук со стрелами на колени положил, мышат вперед погнал. Увидели это люди, хохочут-надрываются:
— Далеко ли на мышатах уедешь?
Сосыльхан молчит, мышата во всю мочь несутся. Меж скал на морском берегу оленям не пройти, объезжать надо. Сосыльхановы мышата всюду пролезают, корытце через любую расселину протаскивают. Сосыльхан первым в тундру выехал, первым оленя увидел. Натянул лук, пустил стрелу с кремневым наконечником — убил оленя.
Тут только люди подъехали на своих нартах, видят: Сосыльхан хочет оленя пластать. Не дали ему, сами вынули ножи. Начали пластать — не могут: ножи ломаются. Тогда Сосыльхан со своим ножом к оленю подступил. Едва разрезал шкуру на брюхе, оттуда, как из воды, красавица девушка вышла.
Люди девушке говорят:
— На какие хочешь нарты садись!
Она мимо всех нарт прошла, у Сосыльханова корытца остановилась, сказала:
— Он меня добыл, с ним и поеду!
Только села в корытце — корытце нарядными нартами сделалось, мышата пестрыми оленями обернулись. Сорвались с места, понеслись. Люди со стыдом сзади тащатся.
Сыру́, сестра Сосыльхана, смотрит в окно: снег метет. Выскочила, воду носит, сухую траву запасает. Ой, пурга идет, сколько дней выйти нельзя будет!
А это и не пурга вовсе. Это Сосыльхан со своей невестой домой едет. Снег из-под копыт его оленей в стороны летит, за нартами метелицей завивается.
Кутха гостей на свадьбу сына созвал. Много людей пришло. Звери из тундры, из леса прибежали, птицы прилетели, рыбы к мысу подплыли. Сыру, сестра Сосыльхана, сказала:
— Брат мой лучше всех мужчин на свете, и жена его, Амзаракчан, как месяц блестит, как солнце сияет!
А Кутха на жену сына смотрит, молчит — то ли узнал свою игрушку, то ли не узнал деревянную девушку, сам знает, ничего не говорит.
По-хорошему зажили Сосыльхан и его жена. Однако замечает Кчиллю́, старший брат Сосыльхана, что грустна молодая женщина, плачет втихомолку, вздыхает.
— Что с тобой? — спрашивает. — Какое горе тянет?
— По сестре горюю, скучно мне без нее.
— А где же твоя сестра?
— Медведицей она стала. Чтобы никому зла не причинить, привязала себя к дереву, сидит на морском берегу одна.
Кчиллю к отцу своему, Кутхе, пошел — оленей просит. Кутха не дает:
— Нечего без дела оленей гонять! Дома сиди.
Тогда Кчиллю по следу младшего брата отправился. Поймал двух мышат, в корытце запряг, к морскому пустынному берегу упряжку направил.
Люди из селения Кутхи увидели это, говорят:
— Недаром Кчиллю на мышатах куда-то собрался. Видно, за дорогой добычей. Поедем и мы за ним.
Запрягли в нарты оленей, поскакали. Обогнали мышиную упряжку, раньше Кчиллю на морской пустынный берег поспели. Увидели большую медведицу на веревке у дерева. Стали в нее стрелы пускать. Отскакивают от нее стрелы, разбиваются каменные наконечники. Кончились у охотников стрелы, а подойти к медведице, схватиться с ней боятся.
Тут как раз Кчиллю приехал. Одну только стрелу пустил — упала медведица мертвой. Бросились охотники к убитому зверю. Вынули ножи — шкуру с него снимать. Все ножи переломали, ничего сделать не могут. Кчиллю подошел, ножом прикоснулся, шкура под лезвием сама надвое распадается. Едва брюхо надрезал — оттуда, как из воды, красавица девушка вышла.
Люди закричали:
— К нам садись! На наши красивые нарты! Девушка мимо всех нарт прошла, у мышиной упряжки остановилась, сказала:
— Кто меня добыл, с тем и сяду!
Села в корытце. Уже не корытце это, а нарядные нарты. И не мышата в них запряжены, а быстрые ездовые олени. Разом олени с места сорвались, далеко позади себя все упряжки оставили.
Вдоль селения олени Кчиллю несутся, из-под копыт снег летит, за нартами метелицей завивается. Жена Кутхи, Мита, своей дочке говорит:
— Эй, Сыру, пурга идет! Наноси воды, сухой травы натаскай! Сколько дней из дому выглянуть нельзя будет!
Вышла Сыру, но воды носить не стала, не стала таскать сухую траву. Недолго ждала — показались над поземкой ветвистые рога ездовых оленей. Остановилась упряжка у самого дома. Это старший ее брат Кчиллю молодую жену привез!
Посмотрела Сыру, сказала:
— У младшего брата, Сосыльхана, жена красивая, а у старшего, Кчиллю, вдвое красивее. Мне бы такой быть!
Тут выбежала из дому Амзаракчан, бросилась к Синаневт. Обнялись сестры, от радости засмеялись, потом заплакали, потом опять засмеялись. Так, смеясь и плача, в дом вошли.
Опять Кутха гостей созвал. Люди пришли, звери прибежали, птицы прилетели, рыбы приплыли. Ели, пили, веселились, жену Кчиллю хвалили.
А когда разошлись все, Кутха спросил у жен сыновей тихонько, чтобы никто больше не слышал:
— Вы зачем от меня убежали?
Ответили сестры:
— Ты нас из дерева вырезал, мы живыми стали. А ты с нами как с игрушками играл, от людей прятал, едой попрекнул.
Стыдно сделалось Кутхе, он голову опустил. Потом сказал:
— Однако, хорошо вышло. У сыновей моих теперь красивые жены есть.
Все вместе зажили. Счастливо жили.
ГОВОРЯЩИЙ ВЕРБЛЮДТуркменская сказка
Пересказ А. Александровой и М. Туберовского
«де вода, там и жизнь» — так говорит народ. Но если вода бьет тебя по плечам, стекает за ворот халата и, сбивая с ног, несется навстречу бурным потоком, не рад будешь и воде.