— Ну что, Плешивый, починил? — спросили слуги.
— Починил, — ответил Насыр.
Шахские слуги отвезли его в город Коканд, во дворец шаха. Шах сразу же увидел, что Насыр идет веселый, решил про себя: «Значит, починил пиалу» — и обрадовался.
— Давай сюда пиалу, показывай!
Насыр передал завернутую в кисею пиалу прямо шаху в руки. Когда он раскрывал пиалу, задел ее ногтем. Пиала зазвенела, и звон ее разнесся по всему дворцу.
Все приближенные сразу заговорили в изумлении: «Никогда такого приятного звона не слышали!»
Посмотрел шах на пиалу и от радости долго ничего сказать не мог. Наконец спросил он у своего визиря:
— Что же мы теперь Плешивому дадим?
— Ничего ему давать не нужно, — ответил визирь.
— Как так? — удивился шах. — Плешивый починил пиалу лучше, чем я того желал. Надо ему что-нибудь подарить.
— Нет, — твердил свое визирь, — ничего этот Плешивый не делал.
— Как так не делал? Откуда же пиала взялась?
— А вот откуда. Таких пиал было две. Одна у вас была и разбилась, а другую давно украл вор. Долго его поймать не могли, а теперь поймаем. Вот этот Плешивый и есть вор. Вместо того чтобы чинить вашу пиалу, он привез вам украденную. Палачей ему надо, а не подарки.
— Правильно говоришь, — согласился шах. — Ну, я ему покажу! — И объявил своим приближенным: — Драгоценных таких пиал во всем свете было только две. Одну из них давно украли, а другую разбили слуги. Долго мы вора не могли найти, а теперь он сам попался. Вот она, та пиала, которую у меня украли! А вот это вор! — И шах указал на Плешивого.
Позвали палачей, схватили они Насыра, руки-ноги ему связали и повели на казнь.
Насыр закричал:
— Эй, милостивый шах, справедливый шах, одна у меня просьба есть!
— Какая там просьба! — разозлился шах. — Какая еще может быть у вора просьба?
— Прошу меня выслушать, а потом можете казнить.
— Ну ладно, говори. Только скорей, а то время идет.
— Просьба у меня такая, — сказал Насыр, — прикажите, пусть мне руки развяжут. Никуда я не убегу, мне только вам несколько слов сказать надо. Скажу их, и тогда прикажите меня казнить. Когда казните, ничего уж просить не буду.
Дал шах приказ, развязали Насыру руки.
— Эй, милостивый шах, справедливый султан, — попросил Насыр, — дайте мне еще раз перед смертью эту пиалу в руках подержать. Ничего больше просить не буду.
Дал шах пиалу Плешивому.
Взял ее Насыр и сказал:
— Ну, господин! Так, значит, эта пиала ваша?
— Ах ты злодей! — закричал шах. — А то чья же еще? Конечно, моя.
— А сколько у вас было таких пиал? — спрашивает опять Насыр.
— Две, — ответил шах.
— Одну украли, а другая разбилась — так, что ли? — спрашивает Насыр.
— Ну да! — крикнул шах. — Эй, палачи, берите его.
— Только правду говорите, — настаивал Насыр.
— Я тебе говорю правду. Чего тебе надо?
— А то, что ваша правда оказывается неправдой.
— Ты, вор, еще смеешь меня учить! Сказано тебе, было две пиалы: одну пиалу украли, а другая разбилась.
Тогда Насыр сказал:
— Эй, все, кто есть, слушайте! Шах сказал, что у него было две пиалы: одну пиалу украли, а другая разбилась.
И Насыр повернул пиалу направо — вместо одной пиалы стало семь. И шах, и визирь, и все люди, которые кругом стояли, поразились. Тогда Насыр спокойно обратился к шаху:
— Ну, милостивый шах, вот ваша разбитая пиала — возьмите ее себе. А это вот украденная пиала — отдайте ее вашему визирю, а эту дайте вашей жене, а вот эту — дочери, а эти две дайте жене и дочери визиря, ну а там еще одна остается — отдайте ее вашей сестре. Теперь видно, что у вас, шах, не голова, а незрелая тыква.
Сказал так Насыр и поставил перед шахом в ряд все семь пиал. Увидев их, шах готов был сквозь землю провалиться, щеки у него покраснели, как раскаленный котел. Люди кругом тихонько смеялись в рукав.
А шах стоял неподвижно и с места сдвинуться не мог. Наконец пришел он в себя и со злости, не долго думая, приказал отрубить визирю голову. Потом дал Насыру парчовых халатов, всяких дорогих вещей и отпустил домой.
Вернулся Насыр в свой кишлак и раздал все эти дорогие вещи сорока гончарам.
СКАЗАНИЕ О СТАРИКЕ ШАМАНЕ, ЕГО СЫНОВЬЯХ И О ЧИНЧИРЕ ШИТОЛИЦЕМНганасанская сказка
Пересказ Н. Гессе и 3. Задунайской
ил старик нганаса́н. Жена у него была, три сына и дочь-невеста. Два сына уже охотники. Один бегал так быстро, что дикого оленя догонял. Звали его Мерагэ́. Другой — стрелок хороший, птиц в лет бил, Дютадэ́ по имени. А третий сын еще мальчик был, еще только детским луком владел.
Как-то старик сказал старшим сыновьям:
— Поезжайте легким чумом в горы, в эту пору там много диких оленей. И сестру с собой возьмите, она вам еду будет варить.
— И я с ними поеду, — мальчик просит.
— Что ж, поезжай. А мы с матерью при стаде останемся, будем оленей пасти.
Приехали в горы три брата и сестра. Поставили легкий чум. Живут. Промысел хороший, диких оленей много. Мерагэ и Дютадэ до света встают, в темноте с добычей возвращаются. Сестра оленье мясо впрок вялит, маленький брат ей помогает — хворост приносит, куски мяса на ве́шалах[86] развешивает.
Только раз вот что случилось. Ушли старшие братья далеко.
Девушка сидит у очага, шьет. Мальчик стрелы на пушных зверьков мастерит. Наконечник у стрел не заостряет, чтобы пушистый мех не попортить.
Вдруг заскрипел за чумом снег, шаги человека послышались. Встревожилась девушка: «Почему один брат возвращается? Не случилось ли чего?»
Только успела так подумать, вошел в чум чужой человек. Лицо у него все разукрашено, на щеках и на лбу узоры будто нитками вышиты. Огляделся кругом: нет ли мужчин в чуме? Сгреб девушку в охапку, с ней бежать хотел. Тут мальчик схватил свой детский лук и пустил в шитолицего стрелу с тупым наконечником. Ударила стрела чужого в плечо. Он девушку из рук выпустил. Засмеялся, вытащил длинный нож, к мальчику шагнул. Девушка на руке у него повисла, закричала:
— Брата моего не убивай! Он же тебе вреда не причинил.
А шитолицый уже занес нож над мальчиком.
Сестра молит:
— Куда хочешь с тобой поеду! На тебя работать буду! Только не убивай брата!
Опустил нож шитолицый, сказал:
— Ну ладно! Его с собой тоже возьму. Подрастет немножко, работником будет. Здесь его не оставишь: он меня видел, все расскажет.
Вышли они из чума, на две нарты сели. Шитолицый на задней нарте едет, настороженный лук у него на коленях лежит. А девушка с братом на передней нарте. Это шитолицый так приказал, чтобы они не убежали. Когда нужно повернуть, он с задней нарты кричит.
Долго едут. Ночевки короткие делают: шитолицый погони боится. Сколько дней так прошло, девушка не знает и мальчику не сосчитать.
Раз вечером на стоянке девушка нечаянно котелок на костер опрокинула. Еда пропала, и огонь погас. Ударил ее за это шитолицый. Мальчик за сестру вступился. Слабым своим детским кулаком замахнулся на обидчика. Тут шитолицый рассердился, схватил его, затряс.
— Щенок шелудивый! — кричит. — На кого руку поднял?! На князя шитолицых Чинчи́ра! Не нужен мне такой работник. Брошу тебя здесь — пропадай в снегах с голоду, с холоду!
Потом к девушке повернулся:
— А ты поворачивайся живее! Сейчас дальше поедем.
Пока шитолицый Чинчир запрягал оленей, сестра успела брату шепнуть:
— Иди по следу нашего арги́ша[87]. На каждой ночевке еду буду тебе оставлять. Увидишь воткнутую в сугроб палку — там и ищи.
Увез Чинчир девушку. Мальчик один среди снегов остался. Поплакал, пошел по следу аргиша.
Так идет от стоянки к стоянке. Все дальше отстает от быстроногих оленьих упряжек.
Началась в тундре весна. Бредет он по талому снегу, еле ноги передвигает, а все же оленную дорогу, нартяную дорогу не теряет из виду. И вот такой день настал, когда эта дорога в реку уперлась. Видно, шитолицый давно здесь проехал — пока еще лед стоял. А теперь тронулась река, плывут по ней со звоном льдины, стукаются одна о другую, дыбом становятся — не перейти, не переплыть мальчику. Побрел он по берегу куда глаза глядят. Что с ним сталось — может, узнаем, может, не узнаем.
Теперь назад повернем, что раньше было, расскажем. В тот день, когда шитолицый Чинчир девушку и мальчика увез, Мерагэ и Дютадэ поздно вечером вернулись. Зашли в чум, а там пусто, будто никто никогда не жил. Из чума выбежали, увидели истоптанный снег, след чужого аргиша. Бросились они по этому следу, но он скоро в камнях потерялся. Тогда братья быстро легкий чум разобрали, в тундру, к отцу, к матери погнали свои упряжки.
Узнав про беду, начала старуха мать плакать. Отец разгневался, своих сыновей бабами, трусами называл. Какого другого имени они стоят, если сестру и маленького брата не уберегли! Потом схватил шаманский бубен — он ведь шаманом был, — принялся в бубен бить, кружиться стал, ногами топать. Долго так плясал и кружился, наконец на землю упал. С закрытыми глазами заговорил:
— Вижу, вижу: далеко мои дети, пар от их дыхания с дыханием их обидчика к небу поднимается. Прямо на середину дня они путь держат. Хорошо, что живы они, догоним, отобьем!
Поднялся старик с земли, велел сыновьям в тундре свежих оленей поймать, в нарты запрягать. Быстро снарядились, поехали. Все прямо на полуденную сторону, на середину дня едут. Себя не жалеют, про сон не думают, про пищу не вспоминают. Стоянку делают, когда олени совсем притомятся.
Перевалили через один хребет, за ним густой лес пошел. Проехали лес, впереди опять горы встали. Поднялись, спустились, в березовый лес въехали. Тут на поляне аргиш остановили. Старик снова шаманить начал. Когда упал на землю, закричал, заплакал:
— Пар от дыхания дочки с паром от дыхания похитителя смешался. Дыхания мальчика не вижу. Горе нам!
— Теперь всему роду обидчика отомстим! — сказали Мерагэ и Дютадэ.