Как литературный прием, интересно в обрамляющей повести противопоставление двух таких различных характеров, как простенькая Худжаста и опытный, умный, осторожный попугай. Преследуя свои цели, попугай ловко обманывает Худжасту; он играет на ее женском любопытстве, льстит ее тщеславию, в скрытой форме издевается над ней, а в конце концов не только не пытается выгородить свою госпожу перед мужем, как много раз клятвенно обещал ей, но предательски выдает ее, стремясь подслужиться к хозяину.
Надо сказать, что попугай и Худжаста — единственные в «Тота Кахани» характеры, разработанные с исчерпывающей полнотой. Действующие лица отдельных сказок в большинстве случаев обрисованы очень схематично, лишь изредка проступает та или иная черта характера героев (явление, свойственное и другим индийским повествовательным сборникам).
Иначе и быть не может, ибо сказки сами по себе очень коротки, сжаты; мы редко встречаем в них описательные подробности; диалоги действующих лиц не сложны и строго ограничены требованиями сюжета; все пространство рассказа заполняется схематичным изложением фабулы. Правда, это несколько сухое, с современной точки зрения, изложение расцвечивается стихотворными вставками, всегда органически связанными с сюжетом и призванными иллюстрировать те или иные положения в тексте.
Чтобы вполне оценить «Сказки попугая», не достаточно бегло просмотреть их; в «Сказки» надо вчитываться; надо понять вскользь брошенные намеки, суметь вскрыть символику басен, по нескольким деталям воссоздать целую картину жизни различных классов индийского общества, в скупо очерченных образах найти живых людей, увидеть пышную южную природу за такими простыми словами, как «лес», «гора», «озеро».
И вообще читателю придется сконцентрированное на малом пространстве содержание «Сказок попугая» рассматривать как бы в лупу, чтобы в этих художественных миниатюрах увидеть все богатство и многообразие Индии; переводчик и комментатор хотел бы помочь в этом читателю.
В основу предлагаемого перевода положено индийское издание «Тота Кахани», вышедшее в 1921 г. в Лакхнау. С этим текстом переводчик сличал два других издания: Форбса, вышедшее в 1852 г. в Лондоне,[4] и издание Гильфердинга (Спб. 1899). Последнее из них стоит близко к тексту лакхнаусского издания, но, предназначенное для целей преподавания, настолько сильно урезано, что использовать его для работы не представилось возможным. Что касается лондонского издания Форбса, то оно несколько отличается от лакхнаусского. У Форбса текст разделен на тридцать пять глав, в лакхнаусском издании на тридцать восемь (начало и конец обрамляющей повести выделены в три самостоятельных главы). Заглавия отдельных сказок в этих двух изданиях большей частью различно сформулированы. Разночтения самого текста хотя и не очень многочисленны, но все же имеются; есть варианты даже в стихах.
Не имея возможности пользоваться первым изданием «Тота Кахани», переводчик при выборе текста решил отказаться от более раннего, но английского издания, в пользу индийского; близость гильфердинговского текста 1899 г. к лакхнаусскому 1921 г. также говорит за этот вариант «Тота Кахани». Придерживаясь в основном лакхнаусского текста, переводчик вое же вводил в него отдельные выражения из издания Форбса в тех случаях, когда это представляло интерес.
Работа переводчика была не из легких. Хайдариева «Тота Кахани» никогда не переводилась на русский язык, а английский перевод Г. Смолла, вышедший в 1875 г., стал недоступной библиографической редкостью и не мог быть использован. Кроме того, вообще переводы с индустани (урду) на русский насчитываются единицами, и искать путей приходится самостоятельно. Цель, которую переводчик преследовал в своей работе, сводится к следующему: дать художественный перевод «Сказок попугая», сохранив вместе с тем максимальную близость к подлиннику. Таким образом, дабы избежать насилия над русским языком, пришлось количественно ограничить передачу ряда характерных особенностей синтаксиса индустани, как например: постановки сказуемого в конце предложения, обилия деепричастных форм, страдательных оборотов, указательных местоимений и т. д. С другой стороны, переводчик, по возможности, старался следовать подлиннику, не разбивая периодов и не соединяя нескольких простых предложений в сложное. Он отказался от употребления косвенной речи, чуждой индустани, старался передавать синонимические эпитеты и, насколько возможно, точно переводить образные выражения, частично разъясненные в комментариях. Все имена собственные и термины, целиком взятые из индустани, хотя бы они были персидского или арабского происхождения, даны в форме, максимально приближающейся к их произнесению на индустани. (Так, вместо принятых в русской литературе: визирь, Мекка, падишах, пэри — в переводе стоят менее привычные: «вазир», «Макка», «бадшах», «пари».)
При переводе стихов пришлось столкнуться с трудной задачей, которая вряд ли и вообще может быть разрешена вполне удовлетворительным образом. Действительно, в отношении просодии стихи на индустани и русские стихи относятся к двум разнородным системам, что исключает возможность соблюсти, пожалуй, наиболее важное при переводе стихов условие — эквиритмичность. Метрика индустани (урду), восходящая к арабо-персидской, имеет дело с количественной стороной слогов и их протяженностью во времени, поэтому метр и ритм стиха в индустани (урду) определяются преимущественно сменой долгих и кратких слогов в различных комбинациях. Более того, индийцы произносят стихи напевно, вторгаясь, таким образом, в область музыки и синкретического песенного творчества, характерного для многих народов. Фонетике современного канонизированного русского стиха это явление незнакомо и чуждо.
Принимая все это во внимание, переводчик при передаче стихов тщательно избегал правильных силлабо-тонических построений, дабы не навязывать читателю ложных представлений, и руководствовался лишь соблюдением единой меры времени, приблизительно одинаковой для произнесения отдельных стихов-строк данного стихотворения. Почти во всех стихах удалось также сохранить число слогов, соответствующее строке подлинника.
Значительно легче было справиться с рифмой и вообще с концовкой строки. Фигурирующие в «Тота Кахани» стихи в преобладающем количестве рифмованы, и притом по преимуществу смежными рифмами. Иногда за рифмованным словом следует завершающий строчки «радиф» — слово, сохраненное неизменным в каждой рифмованной строчке данного стихотворения. Все рифмы и радифы подлинника переводчик без исключения ввел и в соответствующие русские стихи.
Следует отметить, что поэзия индустани (урду) культивирует главным образом гомологичные рифмы, и притом по преимуществу глагольные, т. е. наиболее бедные с нашей точки зрения, но, по понятным соображениям, переводчик не счел себя в праве разнообразить рифмы.
За единичными исключениями, стихи переведены построчно. Переводчик тщательно избегал переносить словообразы из одной строки в другую и старался по возможности сохранить все образы данного стихотворения, не внося от себя новых.
Что касается внешнего оформления текста, то переводчик не считал нужным подражать в этом оригиналу. В подлиннике текст сплошь покрывает всю страницу: он не распадается на абзацы, строки стихов не выделены, знаки препинания отсутствуют, между словами нет промежутков. Следовать всем этим особенностям в русской книге нельзя, сохранять же отдельные из них не имеет смысла. Поэтому для удобства чтения текст разбит на абзацы, стихи выделены и т. д.
В заключение переводчик надеется вместе с Хайдар-Бахшем Хайдари, что «тот, кто, отправляясь от источника своего глубокомыслия, прочтет этот перевод и заметит ошибку смысла или несвязность слов, — тот мечом пера заставит ее слететь со страниц бытия, как голову врага».
М. К.
СКАЗКИ ПОПУГАЯ
Благодарение тому богу, который от облака щедрости даровал морю красноречия драгоценность смысла и язык человека создал для похвал себе, и великого пророка, последнего во временах, — милость мирам, — породил{2} для заступничества за нас грешных, ибо через него земля и небо получили существование.
Всевышний достоин обожанья,
Он выше всякого описанья,
Он великого пророка нам послал,
Для нас наставников — имамов создал{3}.
В нем религия, в нем вера всех нас
Вот наши сердца, он душа для нас,
Свежий сад творенья насадил он.
Туча милости, — тварь полюбил он.
Он не ведает забот и трудов,
Но всегда всех нас напитать готов.
Им процветает всякое дело,
Милость его не знает предела.
Многое есть в мире, многого нет,
Без него ж ничего не было и нет.
Этот сайид Хайдар Бахш{4}, прозванный Хайдари Шахджеханабадский{5}, обучавшийся в палате покойного хас-наваба{6} Али Ибрахим Хана{7} бахадура{8}, ученик маульви{9} Гулам Хусайн Хана{10} Газипурского{11}, ведомый рукой{12} господина, высокопревосходительного, красноречивого, покровительствующего писателям, рудника доблести, источника великодушия, моря щедрости и милости, источника знания и мудрости, высокопоставленного Джона Гилкриста