Прошёл слепышка Листин, прошуршал листьями, пролетела Сорока-белобока, проскакала Коза рогатая, упала с неба сестричка-звёздочка, и растворилась дверь из человечьих костей, – задрожали у Зайки поджилки, – и двенадцать чёрных разбойников вышли из подземелья, и сказали разбойники в один голос:
– Чучело-чумичело-гороховая-куличина, подай челнок, заметай шесток!
И тотчас дверь подземелья закрылась.
Постояли разбойники, позевали на месяц. Сказали разбойники в одно слово:
– Чучело-чумичело-гороховая-куличина, подай челнок, заметай шесток!
И тотчас дверь подземелья раскрылась.
А как пропали разбойники, спрыгнула Зайка с дерева да все слова разбойничьи и повторила.
И дверь снова раскрылась, и Зайка вошла в подземелье.
Видит Зайка огромный хрустальный зал, по углам банки, в банках золотые рыбки плавают. Хотела Зайка хоть одну рыбку поймать, да одумалась. Подошла к семивинтовому столу. На семивинтовом столе – чёрная шкатулка, на чёрной шкатулке – шитое разноцветными шелками полотенце, а по полотенцу беленькая Мышка-хвостатка бегает. Поздоровалась Зайка с Мышкой-хвостаткой, подала ей Мышка золотой ключик. Приняла Зайка от Мышки золотой ключик, отперла шкатулку. А как открыла крышку, глазёнки так и забегали: вся шкатулка до самого верху была полна бисерными кошельками. Взяла Зайка один кошелёк с голубенькими цветочками, – больно уж кошелёк ей понравился, хотела Зайка его в сумочку положить, а из кошелька вдруг золото орешками и посыпалось. Схватилась Зайка подбирать золото, а двенадцать чёрных разбойников встали с своего места да всю шкатулку Зайке и отдали.
– Чучело-чумичело-гороховая-куличина, подай челнок, заметай шесток! – сказала Зайка по-разбойничьи.
Дверь раскрылась. И Зайка была такова.
Вся башенка поднялась на ноги, когда Петушок – Золотой гребешок прокричал о беленькой Зайке:
– Беленькая Зайка домой бежит!
Все спустились по лестнице вниз и на пороге встретили Зайку.
Зацеловали беленькую, задушили курнопяточку: так были все рады-радёхоньки.
А Зайка едва дух переводит, закраснелась, запыхалась вся, все штанишки спустились, по земле волокутся, а волоски взбились хохликом.
Подала Зайка шкатулку Котофею Котофеичу, говорит Коту:
– Вот тебе, Кот, находка, разбирайся!
А сама села присесть да, как убитая, тут же на месте и заснула.
И спала Зайка целых три дня и три ночи без просыпу.
Вышел из отдушника Чучело-чумичело, стал ходить на голове перед Зайкой. Видит Чучело, не обращает Зайка на него внимания, пошушукался с Котофеем Котофеичем и опять в отдушник забрался.
Котофей Котофеич загрёб золото, стал считать. И день считал, и другой считал, всё со счёта сбивается, – ничего не выходит.
Побежал Кот к Барабаньей Шкурке за мерой.
– Дай, – говорит, – мерку мне на минутку.
– А зачем вам мера? – спрашивает Барабанья Шкурка.
– «Кощеевы пупки» считать.
– Хорошо, – ухмыльнулась Барабанья Шкурка, – дам я вам меру, только смотрите не затеряйте.
А сама думает:
«Тут дело нечисто, кто ж это «пупки Кощеевы» мерой считает – «пупки» в коробках на фунты продаются!»
А чтобы вернее дознаться, что будет Кот мерить, намазала Шкурка дно у своей меры липким мёдом.
Взял Котофей Котофеич Шкуркину меру и домой в башенку.
А уж мерил Кот, мерил, мерил-мерил – конца-краю не видно. А как вымерил до последнего золотого, отнёс меру Барабаньей Шкурке, накупил платьицев и игрушек, нарядил Зайку и сел себе тихомолком гостей замывать.
Тут пошёл такой в башенке пляс, хоть образа выноси из дому.
Не плясали, а бесновались. Больше всех отличалась Лягушка-квакушка, до того дошла Квакушка, что под вечер ещё одну лапку себе отбила и осталась всего о двух лапках задних.
Ну и Чучело-чумичело, нечего сказать, постарался – Чучело-чумичело лицом в грязь не ударил: ходивши на голове, мозоль натёр себе Чучело на самом носу.
То-то веселье, то-то потеха!
А Барабанья Шкурка не моргала. Как принёс ей Котофей Котофеич меру. Шкурка всю меру во все глаза оглядела и на самом донышке нашла золотой, – прилип золотой к мёду.
И порешила Шкурка разведать, откуда такое богатство попало в руки Зайки.
Много годов живёт на белом свете Барабанья Шкурка, сундуки Шкурки доверху золотом завалены, а такого золота она глазом отродясь не видала, ни слухом не слыхала: не простое золото, а серебряное!
И стала Барабанья Шкурка подсылать к беленькой Зайке двух своих жогов подручных: Артамошку – гнусного да Епифашку – скусного.
Hoc крючком, голова сучком, брюшко ящичком, а всё само жилиное и толкачиком, – такие эти были Артамошка с Епифашкой.
В первый раз пришли они чуть свет в башенку. В другой раз – в сумерки, в третий раз – поздно вечером, и повадились. И днюют и ночуют пакостники, отбоя нет.
Придут они в башенку, рассядутся на кухне и клянчат. Немытые, нечёсаные, – страсть взглянуть.
Разжалобили жоги Зайку.
Пробовала Зайка посылать им грибков да щавелику, – не помогает, всё своё тянут, всё ещё клянчат. Ещё больше разжалобили Зайку.
И стала Зайка их в комнаты пускать.
А как влезли они в комнаты, – тут уж ничем их не выживешь.
Зайка скачет, беленькая пляшет, а они мороками[10] по башенке бродят, всё трогают, всё нюхают, а то в игры свои играть примутся: либо угощают друг дружку мордой об стол, либо в окно выбрасываются, – такие эти были Артамошка с Епифашкой.
Остерегал Зайку старый кот Котофей Котофеич:
– Ой, Зайка, ой, беленькая, не водись ты с этими полосатыми: шатия эта шатается, не будет прока, помяни ты моё котово верное слово… с Буробою они знаются, тетенькою Буробу величают, сам слышал, тоже и башмачок твой намедни сожрали, да то ли ещё натворят, ой, Зайка, ой, беленькая!
А Зайка хохочет.
– Старый ты, старый ворчун, всё б тебе ворчать, иди-ка ты лучше да мышек топчи.
– Не могу я больше мышек топтать, – грустно вздыхал Котофей Котофеич и снова принимался журить Зайку.
Раз села Зайка в ванночку мыться. Котофей Котофеич головку ей мылил, банные песни пел. И случись такой грех: попало едкое мыло Коту в глаз.
Пошёл Котофей Котофеич в кухню глаз промывать, а Артамошка с Епифашкой стук к Зайке в ванночку.
– Расскажи да расскажи. Заинька, откуда бисерные такие кошельки у тебя разноцветные да откуда золото такое не простое, а серебряное?
Зайка всё язычком и выболтала.
Вернулся из кухни Котофей Котофеич, а уж Артамошки с Епифашкой и след простыл.
И с той поры сгинули они из глаз, полосатые, словно никогда их и земля не носила.
Призналась Зайка Котофею Котофеичу.
Встревожился Котофей Котофеич.
– Пропали мы, пропали все пропадом! – одно твердил старый Кот.
Проснётся Зайка ночью попить, покличет Котофея Котофеича, а Кота нет у кроватки: Котофей Котофеич целыми ночами напролёт перешёптывался с Чучелом-чумичелом, куму свое горе поверял.
Всякий праздник, как всегда, вылезал из отдушника Чучело-чумичело, ходил до обеда на голове перед Зайкой, а после обеда, сидя на шестке с Котофеем Котофеичем, оба об одном рассуждали и на разные лады умом раскидывали, как из беды Зайку выпутать: неспроста приходили полосатые, наделают они дел, не оберёшься.
– Пропали мы, пропали все пропадом! – твердил старый Кот.
Артамошка с Епифашкой потирали себе руки от удовольствия: так ловко провели они Зайку и носик ей натянули курносенький.
Получили жоги в награду от Барабаньей Шкурки старую собачью конурку на съедение. Засели в конурку, лакомились да облизывались.
А Барабанья Шкурка намотала себе на ус разговор полосатых и, недолго думая, снарядилась в поход за шкатулкой: добывать себе чёрную шкатулку не с простым, а с серебряным золотом.
И случилось с Барабаньей Шкуркой то же, что и с беленькой Зайкой.
Пришла Шкурка в полночь к подземелью, влезла на дерево. Вышли из подземелья двенадцать чёрных разбойников, постояли разбойники, позевали на месяц, сказали заклинание и пропали.
– Чучело-чумичело-гороховая-куличина, подай челнок, заметай шесток! – повторила Барабанья Шкурка разбойничьи слова.
Дверь раскрылась, и Шкурка вошла в подземелье.
Обошла Шкурка весь хрустальный зал, всё переглядела и всё перетрогала, забрала с семивинтового стола чёрную шкатулку да к двери.
А дверь не раскрывается.
И барабанила Шкурка, колотила в дверь из всей мочи.
А дверь не раскрывается.
Забыла Шкурка впопыхах разбойничье заклинание.
А разбойники встали с своего места, окружили Шкурку да всю её и измяли.
И превратилась Барабанья Шкурка в кожу, а из кожи сапогов да башмаков понаделали, и пошла Шкурка по мостовым шмыгать да ноги натирать, – пропала Шкурка пропадом.
Именины Зайки совпали с известием, – мухи рассказывали, что Барабанья Шкурка в кожу превратилась.
Бегал Котофей Котофеич в домик к Шкурке, но ни единой души не нашёл в домике: Артамошка с Епифашкой в лес улизнули и там свили гнездо себе, живут-поживают, творят пакости да народ смущают.
Три дня праздновали в башенке именины, и пир горой шёл.
На третий день, когда Кучерище объелся игрушками, а Чучело-чумичело голову потерял, прокралась незаметно в башенку старуха Буроба да за суматохой всё добро и поклала себе в мешок.
И лишилась Зайка серебряного золота, и чёрной шкатулки, и бисерных кошельков.
Только наутро хватились, – туда-сюда, да, видно, уж чему быть, того не миновать.
Ну хоть бы тебе что, словно в воду кануло!
Мрачный ходил Котофей Котофеич, завязывал ножку у стола[11] и снова и снова принимался пропажу искать.
– Не завалилось ли куда! – мурлыкал Кот.
И с отчаяния Кот обмирал на минуту и опять ходил мрачный.
Ночью покликал Котофей Котофеич Чучела-чумичела. Чучело долго не отзывался.