— Хмм… — Фламбо изрядно озадачился. — Я так понимаю, на железнодорожной станции вы о загадочном джентльмене тоже справлялись…
— Разумеется, причём в первую очередь. Смотритель клянётся, что всех пассажиров, сошедших в тот день с лондонского и бирмингемского поездов, он лично знает по именам и незнакомца тут же приметил бы. В этом ему можно доверять: он работает на станции со дня её открытия. А других поездов по чётным дням в будни там просто не ходит. Кроме того, единственная дорога от железнодорожной станции к Хорнтон-лоджу проложена прямиком через Сент-Эндрюс-Чёрч, а у тамошних кумушек просто-таки соколиные взоры, если речь заходит о возможности всласть посплетничать. Уж незнакомца-то они углядели бы наверняка. Неизвестные машины там тоже редкость, и каждая — повод для болтовни на неделю. Так откуда бы взяться неведомому ухажёру мисс Друзиллы? Не по полям же он крался, аки тать в ночи!
Фламбо многое мог бы рассказать достойному инспектору относительно способов, при помощи которых здоровый, физически выносливый и не обременённый моральными запретами мужчина мог бы незаметно прибыть на свидание к леди, а затем таинственно исчезнуть, однако смолчал. Его собственные сомнительные подвиги на криминальной ниве остались в далёком прошлом (хотя он, бесспорно, оставил знатный след в памяти тех, кому довелось пасть жертвой его афёр), и теперь Фламбо вовсе не жаждал вспоминать о старых грехах в присутствии полицейского. Но отцу Брауну он свои соображения изложил как можно более полно. Правда, не сразу: дорога в поместье и знакомство с его обитателями заняли немало времени.
Сэр Томас встречал гостей лично, и от фальшивого тепла, с которым глава семейства Хартли тряс руку Леонарду Траунстайну, Фламбо захотелось скривиться. Он, однако, удержался от естественного порыва и был в свою очередь представлен сэру Томасу. Крепко пожимая руку владельцу Хорнтон-лоджа, Фламбо одновременно пытался составить собственное представление об этом человеке, памятуя все предостережения отца Брауна о предубеждённости, свойственной многим представителям рода людского, и учитывая, сколь часто он сам становился жертвой подобного рода предвзятости.
На первый взгляд сэр Томас казался типичным английским помещиком — в меру эксцентричным, в меру закоснелым во взглядах и привычках. В описываемое время ему сравнялось пятьдесят четыре года. Он лишь немного уступал в росте самому Фламбо и был великолепно сложён, а костюм классического покроя выгодно подчёркивал ширину его плеч. Иными словами, сэр Томас выглядел обычным провинциальным джентльменом консервативных взглядов, пускай и получившим оксфордское образование. Впрочем, в студенческие годы, насколько успел выяснить инспектор Макконахи, нынешний хозяин Хорнтон-лоджа не блистал отменной эрудицией и не выделялся среди однокурсников глубиной познаний. Скорее он воспринимал свою учёбу, как тягостную дань сыновнему послушанию, ибо родители желали видеть его человеком образованным, а Оксфорд тогда особенно вошёл в моду. Тем не менее, из университета сэр Томас не вылетел, и воля его непреклонного батюшки таким образом исполнилась. Своего сына Бернарда старший Хартли счёл нужным отправить в Итон, и вот тут-то наследник и не оправдал отцовских надежд.
Бернард Хартли, к слову сказать, находился неподалёку. Но вовсе не любовь к гостям сподвигла молодого человека торчать в столь опасной близости от сурового родителя. Увы, причиной сему являлась пагубная страсть Бернарда к алкоголю: бар с выпивкой из-за погожего денька вынесли на улицу, для услады праздно гуляющих гостей, и хотя лакеи шныряли туда-сюда по дорожкам сада, подобно гондольерам на венецианских каналах, но Бернард упорно держался рядом с источником своего блаженства.
Ростом Хартли-младший удался в отца; в остальном же они являли миру разительную несхожесть. Широкоплечим Бернарда не назвал бы даже самый записной льстец. Тонкокостный и длинношеий, юноша напоминал болотную птицу, вышагивающую между кочек в поисках зазевавшейся лягушки. Невыразительные черты его лица могли привлечь внимание разве что карикатуриста или отъявленного любителя покритиковать нашу эпоху в целом и современных молодых людей в частности; к тому же, покрасневшие глаза и лихорадочно облизываемые губы уже выдавали в нём будущего запойного пьяницу. И всё-таки нечто нервное и даже отчаянное почудилось Фламбо в резких, немного отрывистых движениях младшего Хартли, в повороте его головы, в странной улыбке, время от времени появляющейся на бледном лице.
— Он похож на мать, не так ли? — улучив минуту, поинтересовался частный сыщик у мистера Траунстайна. Тот, мельком глянув на Бернарда, пожал плечами:
— Внешне вроде бы да, но не характером. По слухам, на леди Хартли скорее походила Друзилла. Сэр Томас рассказывал как-то, что в первые годы после смерти жены он видел её черты в старшей дочери, и это заставляло его страдать ещё сильнее. В общем, не знаю: мои суждения основываются лишь на фамильных портретах да на рассказах членов семьи, а сам я плохо был знаком с их матушкой.
В следующий миг к Леонарду подбежала совсем ещё молоденькая девушка, которую Фламбо неоднократно лицезрел на фотоснимках — Ортанс, младшая мисс Хартли… нет, теперь уже единственная мисс Хартли. Всё-таки невероятно, насколько глубокий след в сердцах людей оставляла Друзилла, покачав головой, подумал Фламбо. Даже после смерти она незримой тенью бродит среди этих людей, заставляя даже незнакомцев ощущать своё присутствие в стенах Хорнтон-лоджа.
Ортанс была высокой, худой и очень бледной девушкой: фамильное сходство с Бернардом в данном случае не вызывало сомнений. Её лицо сторонний наблюдатель, пожалуй, мог бы назвать миловидным, однако всё портила чрезвычайная, почти маниакальная целеустремлённость, блиставшая в бледно-голубых глазах.
— О, Леонард! — вскричала она, крепко ухватив молодого человека под локоть. — Как мило, что вы сумели выбраться сюда в это трагичное для всех нас время.
От сцены веяло такой нарочитостью, дешёвой театральщиной, что Фламбо отвернулся — и обнаружил отца Брауна, с задумчивым видом созерцающего разворачивающееся перед ним действо.
— То ли трагедия, то ли фарс — даже не знаю, что хуже, — Фламбо говорил тихо, обращаясь исключительно к священнику.
— Трагедия, — убеждённо заявил тот. Леонард Траунстайн тем временем поддался почти нескромным просьбам Ортанс и удалился с ней в сад. Отец Браун проводил парочку печальным взглядом и неловко переступил с ноги на ногу:
— Чувствую себя персонажем предыдущей, костюмированной вечеринки, — объяснил он своё смущение. — Хотя, конечно, все нынче облачены в чёрное, а значит, я не слишком-то выпадаю из местной моды… Впрочем, я несправедлив к этим людям. Многие из них горюют по мисс Хартли совершенно искренне и всерьёз полагают, что таким экстравагантным способом выполняют последнюю волю покойной. Идёмте, я покажу вам портрет её матери.
За годы знакомства с маленьким священником Фламбо привык к тому, что мысли отца Брауна совершенно причудливым образом перескакивают с одного предмета на другой. И хотя это немного раздражало, однако впоследствии всегда выяснялось: логическая связь между вещами, на которые падал взгляд священника, имелась, хоть и была порой запрятана невероятно глубоко. Вот почему Фламбо последовал за своим другом, не выказав ни малейшего признака раздражения.
Они поднялись на галерею, расположенную на втором этаже (Фламбо мельком успел удивиться, откуда отцу Брауну известно её местонахождение), и маленький священник остановился перед одним из портретов.
— Леди Амалия Джозефина Хартли, — тихо сказал он. — Вглядитесь в неё, друг мой. Посмотрите ей в глаза.
Портрет был написан в современной манере — нечёткие линии, бесформенные расплывающиеся пятна вместо фона, — однако художник совершенно точно знал своё дело: тёплые серо-голубые глаза женщины, казалось, заглядывали случайному зрителю прямо в душу. Хрупкая, светлая, невесомая фигура, окутанная газовым шарфом, будто лунным сиянием, совершенно не сочеталась с коричнево-бурой мутью за её спиной, но именно в этом контрасте, похоже, и состоял основной замысел живописца.
— Она прекрасна, — хрипло пробормотал Фламбо. — И она… очень грустна.
— Ей там нелегко, — согласно кивнул священник. — Она жаждет вырваться, но не может… Знаете, Фламбо, сэр Томас отказался хоронить супругу на кладбище. Её могила — в саду, неподалёку от руин. Символично, не правда ли?
Внезапно, как обычно, без перехода, отец Браун буднично-деловым тоном заявил:
— У нас есть время до ужина, и вряд ли кому-то понадобится заходить сюда. Впрочем, даже если случайный гость и забредёт в галерею, не беда — коридор прекрасно просматривается. Мы увидим визитёра задолго до того, как он нас услышит. Ну, как прошла встреча с инспектором Макконахи?
Фламбо послушно изложил всё, что ему удалось выведать, и отец Браун задумчиво покачал головой:
— Да уж, печальная история… И не сказать, чтобы моя была хоть ненамного веселее. Я, как мы с вами и планировали, напросился в гости к викарию Пэлхоуну, и мы приятно провели время, осматривая его церковь — пожалуй, это единственное светлое пятно за последние сутки. Ну, а потом начались послеобеденные приходские сплетни. С чего же начать? Наверное, с загадочного ухажёра мисс Друзиллы. Он действительно существует…
Видимо, улыбка Фламбо показалась отцу Брауну чересчур иронической. Священник смешно нахмурил брови и погрозил собеседнику пальцем:
— Сомневаетесь? А зря! Деревенские кумушки способны добросовестно заблуждаться относительно характера отношений, связывающих мужчину и женщину, либо же приврать насчёт внешности кавалера. Также они обязательно преувеличат степень фривольности поведения дамы — тут уж никуда не денешься. Но они никогда не скажут: «Я видела это собственными глазами!», если на самом деле ничего не видели. В этом смысле на деревенских сплетниц можно положиться. А среди пожилых леди, обедавших у викария, двое видели, как мисс Друзилла беседовала с незнакомцем. По крайней мере, — отец Браун пожал плечами, — они видели девушку в платье мисс Друзиллы, шляпке мисс Друзиллы и с зонтиком мисс Друзиллы.