Бернард не ответил: он упал на стул и уронил голову на грудь, закрыв лицо руками; плечи его вздрагивали.
— Вы никого не предали, — мягко, но вместе с тем отчётливо произнёс отец Браун. — Жизнь дана вам Господом, и укорачивать её — смертный грех. Особенно если учесть, что вы лишь хотели подшутить над сестрой — довольно зло подшутить, откровенно говоря, однако за рамки необдуманной шалости ваше деяние никоим образом не должно было выйти. Не ваша вина, что убийца воспользовался состоянием Друзиллы; за преступный умысел другого человека вы не в ответе.
— Вы, я вижу, много знаете, святой отец, — промолвила Ортанс. Она стояла под газовым фонарём, и его мягкий, рассеянный свет сделал черты её лица куда добрее и беззащитнее, чем они казались днём, но даже полумрак не мог скрыть слёз, выступивших на глазах девушки.
— Я знаю всё об этом тройном убийстве, — просто ответил отец Браун. — Теперь мне известно, кто убил Друзиллу Хартли, Дейзи Уоллет и Сару Крэнстон. И ни за одно из этих убийств вы, мисс Ортанс, не несёте ответственности.
— Но я знала! — вскричала девушка. — Я всё знала… или подозревала… но молчала.
— Мы знали, — откликнулся Бернард, не отнимая рук от лица. — Мы молчали, Ортанс. На мне этот грех лежит не в меньшей, а в куда большей степени, нежели на тебе. Я мужчина, я должен был пойти и сделать… что-то. Но я молчал, потому что боялся. Смог придумать лишь вот это, захотел таким образом почтить память сестры, а может, объяснить отцу, к чему приводит его самолюбие… и то не сумел.
За спиной Фламбо приглушённо ахнул Леонард Траунстайн. Ортанс задрожала, а Бернард Хартли, поднявшись, подошёл к сестре и обнял её, словно пытаясь одновременно приободрить и согреть.
— Что здесь происходит? — требовательно спросил судья Даунли. Ему ответил Бернард:
— Вы же хотели правды, сэр Артур? Мерзкой, отвратительной правды… Что ж, возрадуйтесь — ваше желание сбудется. Кажется, отцу Брауну и впрямь многое известно, вот и послушайте его! Только останетесь ли вы прежним, когда правда откроет всем свой уродливый лик?
— Я хочу правды, и мне плевать, что об этом думают другие! — пылко воскликнул Леонард Траунстайн.
— Ты — да, ты, разумеется, хочешь, — откликнулся Бернард. Накал его страсти заметно спал, и теперь голос молодого человека звучал тускло и невыразительно.
— Рассказывайте, святой отец, — велел судья Даунли, и Леонард Траунстайн поддержал его энергичным возгласом.
Отец Браун кротко кивнул и печальным тоном начал своё повествование:
— Вокруг этой истории раздуто много фальшивых сенсаций, и она успела обрести мистический ореол, но правда заключается в том, что убийца хотел лишить жизни только одну девушку — Друзиллу Хартли. Умысел возник мгновенно и был порождён больной фантазией, наваждением, толкнувшим преступника совершить злодеяние, своего рода душевной судорогой, которой невозможно сопротивляться. Но два других убийства… Они иные по природе своей — холодные и расчётливые. Убитые Дейзи Уоллет и Сара Крэнстон не интересовали преступника, они были выбраны почти наугад, дабы запутать следы. Бедняжкам просто не повезло очутиться не в то время и не в том месте.
— Что за чудовище вы описываете? — невольно привстал со своего места полковник Мидуэй.
— Чудовище? — медленно, словно бы пробуя слово на вкус, переспросил отец Браун, а затем решительно помотал головой: — Нет, дорогой полковник. Человек, убивший трёх девушек и долго колебавшийся, не убить ли ещё кого-нибудь, но всё же остановившийся, отнюдь не чудовище. Ни одно из убийств, смею утверждать, не принесло ему радости и даже покоя, не доставило удовлетворения. Разумеется, убийца душевно чёрств, высокомерен, привык смотреть на людей, стоящих ниже его на социальной лестнице исключительно как на полезные инструменты…
— Он — джентльмен? — неверяще выкрикнул Леонард Траунстайн. Ортанс глухо застонала и уткнулась лицом в плечо брата.
— А вы ожидали, что сейчас я укажу на какого-нибудь браконьера или лакея? — пожал плечами отец Браун. — Добро и зло одинаково расцветают в душах могущественных царей и в душах нищих, просящих милостыню на паперти. В сердце этого человека в своё время тоже было немало доброго и светлого. Однако с тех пор прошло много лет, и им овладела гордыня. Единственный сын не оправдал возложенных на него надежд — а ведь с точки зрения подобных людей, наследники существуют именно для того, чтобы прославлять род способом, указанным родителями. Сам убийца поступил именно так и ждал того же от собственного отпрыска. Ну а если ребёнок не исполняет предназначенного, то это почти равносильно предательству.
— Так и было, — горячечный шёпот Бернарда заставил Фламбо вздрогнуть. — Так и было!
Отец Браун сдержанно кивнул и продолжил:
— Вдобавок, судьба нанесла этому человеку сокрушительный удар: умерла горячо любимая им жена, единственная, кто мог смягчить его суровый нрав и растопить лёд, сковавший сердце.
— Погодите, — прищурился полковник Мидуэй, — вы же не имеете в виду… Позвольте, это неслыханно!
Казалось, отец Браун не заметил негодования бравого полковника. Голос маленького священника по-прежнему оставался тихим и печальным:
— Лишившись супруги, сэр Томас Хартли погрузился в скорбь. Кто знает, какие демоны завладели его душой, что нашёптывали ему злые голоса в ночные часы, когда он лежал один в холодной постели или бродил коридорами Хорнтон-лоджа, словно неприкаянный дух? Но однажды ему показалось, что мрак, неотлучно преследовавший его, немного развеялся: к нему подошла совсем юная девушка, почти ребёнок, удивительным образом напомнившая почившую жену. До тех пор сэр Томас не слишком обращал внимание на дочерей, сосредоточившись на воспитании наследника; теперь же все его душевные раны открылись вновь, но ему почудилось, будто они исцелены. Вся его любовь обрушилась на бедную Друзиллу. А любовь эта, насколько я понимаю, не была той, которую завещал нам Иисус. Любовь таких людей — жестокое и тяжкое бремя. Оно убивает тех, кто несёт его. И на самом деле для спасения душ — а я занимаюсь именно этим, расследование преступлений не представляет для меня такого интереса, — для спасения душ человеческих не имеет значения, чьими руками осуществилось убийство несчастной девушки. Её мог убить брат, могла свести в могилу сестра… Даже несчастный случай всё равно был бы на совести сэра Томаса, поскольку на самом деле он своим деспотизмом и гордыней привёл в движение гибельный механизм судьбы.
— Да до каких пор мы будем слушать эту нелепицу? — внезапно рявкнул полковник Мидуэй. — Кто позволил вам возводить напраслину на хозяина дома, приютившего вас?
— Пусть говорит, — жёстко и твёрдо парировал Леонард Траунстайн. — Я хочу услыхать всю историю до конца.
— Да! — внезапно пылко выкрикнула Ортанс. — Пускай, пускай он расскажет всё! Всё, о чём молчали стены нашего дома! Пусть он говорит, не останавливайте, пришло время, я это чувствую… Дайте ему сказать!
Плечи Ортанс тряслись, по щекам текли солёные капли. Бернард сжимал плечи сестры и шептал ей что-то бессмысленно-успокаивающее, а она сквозь пелену слёз глядела на маленького священника, как глядели, наверное, на Моисея сыны Израилевы: с надеждой, восхищением и одновременно с глубоким, всеобъемлющим страхом.
Гости Хорнтон-лоджа тоже смотрели на отца Брауна во все глаза. Воспользовавшись возникшим замешательством, он заговорил снова:
— Мисс Хартли превратилась из подростка в прелестную женщину, и одержимость её отца росла вместе с ней. Друзилла всё сильней в его глазах походила на леди Амалию Хартли. Сэр Томас начал оговариваться, называя дочь именем покойной жены. Окружающие воспринимали это с умилением, я же с ужасом думаю: что должна была чувствовать девушка, которую лишали её собственного «я», превращая в призрак давно умершей женщины?
— О, я отлично понимаю, каково ей пришлось, — хрипло сказал Бернард. Отец Браун сурово нахмурился:
— Но и вы с мисс Ортанс попустительствовали этому! Вам нужно было во что бы то ни стало заставить Друзиллу не покидать Хорнтон-лодж.
— Нам нужен был глоток воздуха, — холодно и яростно бросила Ортанс. — Мы лишь хотели выжить, а без неё он окончательно сошёл бы с ума! Ей-то что? Она уехала бы, оставила нас с ним, зажила бы легко и радостно, а мы? Как же мы? Видит Бог, я не желала ей смерти, никогда не желала, но отдала бы всё, чтобы поменяться с ней местами! А теперь она мертва, и никому от этого не стало лучше! Он всё-таки обезумел…
Отец Браун молча глядел на плачущую девушку, а Фламбо чудилось, будто за спиной его старого друга мечутся рыдающие тени: потерявший жену мужчина, жмущиеся друг к другу испуганные подростки, старшая дочь, рискнувшая подойти к убитому горем отцу… Хорнтон-лодж, похожий на дворец из сказки о спящей красавице, внезапно оказался замком людоеда, и лишь толстенький, невзрачный священник охранял границу между светом и тьмой, в которой скрывались совсем не сказочные монстры.
— Друзилла Хартли выросла, — печально промолвил отец Браун. — Как и всякая другая девушка, она жаждала счастья. Принца на белом коне, белую фату невесты… И принц появился — обаятельный, богатый, родовитый и влиятельный. Отец, бдительно охранявший дочь от женихов, оказался не в силах беспричинно отказать представителю могущественного клана Траунстайнов. Однако он не мог избавиться и от собственной навязчивой идеи, а потому не только не препятствовал попыткам младших своих детей всячески очернить Друзиллу в глазах жениха, но и сам активно в этом участвовал — не забывая, впрочем, о необходимости поддерживать репутацию любящего, пускай и строгого, родителя. Так, он под каким-то благовидным предлогом завёл дочь в пустующую комнату домика для слуг и говорил с ней, изменив голос, таким тоном, что для постороннего лица не оставалось сомнений: в комнате происходит ссора любовников. Испугавшись, мисс Друзилла выскочила, громко хлопнув дверью и убежала, попавшись на глаза любопытствующим слугам. Сэр Томас вышел позже, причём у всех свидетелей он искусно создал впечатление, будто тревожится о предстоящем браке дочери, а потому старается выяснить,