Сборы были недолги. Мама положила в Лешкин рюкзак несколько кусков утки, отварную рыбу. Папа вручил мне патронную гильзу со спичками, залепленную воском, и компас.
Мы дождались прилива и пошли на берег, где лежал, ожидая меня, мой утлый плот.
Мы столкнули его на воду, и папа помог мне усесться на «мостик». Мама, чуть не плача, попросила, чтобы я не промочил ноги. И Алешка сказал на прощанье:
– Я тебе тоже хотел кое-что дать в дорогу, но передумал.
И правильно сделал. Как потом оказалось.
Когда я устроился на плоту, берег сразу отодвинулся еще дальше, стал совсем недосягаемым. Но я старался не думать об этом. Я старался думать о том, что у моих родных почти не осталось продуктов, и только на меня одна надежда.
– Счастливого плавания, – серьезно сказал папа и оттолкнул плот.
Его сразу подхватило течение и понесло вперед. То одним боком, то другим. Тогда я стал подгребать то одной, то другой лопастью и скоро приспособился. Только очень близко была вода, не то что в лодке. И она плескалась между бревен – холодная и глубокая.
Через некоторое время я обернулся. Мои родные и близкие, маленькие и чуть различимые среди камней, махали мне вслед с далекого острова. А берег, к которому я стремился, нисколько не приблизился.
И тогда я стал не просто править, но и грести – и дело пошло веселей, я даже согрелся.
На самой середине пути я вдруг с ужасом заметил, что одна из вязок плота ослабла и из-под нее стал вылезать клин. И бревна начали заметно расползаться в стороны.
Я с тоской оглянулся. Остров был уже далеко. Возвращаться не было смысла. Да я бы и не смог на неуклюжем плоту выгрести против прилива.
Тогда я вытащил весло из воды и попытался забить им клин покрепче. На какое-то время мне это удалось, а потом клин начал выползать снова. И опять пришлось забивать его веслом.
Так я и плыл: то греб изо всех сил, то колотил концом весла по упрямому клину. Потом, когда все было позади, я понял, что эта борьба с клином пошла мне на пользу – она отвлекала меня от всех других мыслей об опасности. О холодной глубине, о подводных камнях, о ветре, который мог подняться в любую минуту. О бандитах, которые могли меня встретить на берегу…
Уже недалеко от берега, усталый и злой, я так ахнул по надоевшему мне клину, что весло вылетело из моих замерзших рук. Я рванулся за ним и чуть было не опрокинул плот. Это была первая минута отчаяния. Но она быстро прошла, потому что через некоторое время мой корабль мягко вынесло приливом на песчаный берег. Случись это происшествие пораньше, не знаю, чем бы оно закончилось…
Я вышел на берег, отыскал глазами свою семью и помахал ей шапкой. Представляю, с каким облегчением они замахали мне в ответ.
И я скрылся в лесу. И осторожно и бесшумно (на всякий случай) подобрался к нашему старому лагерю. И долго лежал за кустами, чтобы убедиться, что врагов здесь нет. Да и что им здесь делать? Ведь, кроме высохшего лапника и старых углей в очаге, в лагере ничего не осталось. Да, и еще наше почетное кресло. Это уж им вообще ни к чему. Зачем козлам лосиный рог?
Я выскользнул из засады, когда почувствовал сильный голод. Еще бы: ведь морские круизы улучшают аппетит. И я уселся в кресло (заслужил это право), достал из рюкзака утиную ножку и стал ее обрабатывать.
Ножка была вкусная, но немного недосоленная – мама экономила соль. При этой мысли мне стало грустно, показалось, что мои родные и близкие очень далеко от меня и что я расстался с ними очень надолго. Тем более, что все вокруг беспощадно напоминало о них: вот дерево, за которым прятался от ремня Алешка, вот пенек, на который мама ставила свою сковородку, вот сучок, на который папа всегда вешал свое ружье…
Я почувствовал: еще чуть-чуть воспоминаний – и я расплачусь, как маленький. А ведь сейчас не время плакать – время действовать. Если я хочу снова увидеть своих родных и близких. Живыми, здоровыми и веселыми.
И я зашвырнул обглоданную кость в кусты, забросил за спину почти пустой рюкзак и вышел на «тропу войны».
Папа объяснил мне, как пользоваться компасом, и очень подробно растолковал мой путь. Поэтому вначале все шло довольно гладко. Следуя его указаниям, я к середине дня добрался до «впадины вроде оврага» и сделал привал, перекусив рыбкой и запив ее водичкой из болотца.
А потом начались неприятности. Может быть, во времена папы эта впадина и была проходимой, но сейчас она представляла собой сплошной бурелом. Труднее всего приходилось, когда поперек оврага, на его склонах, лежало мостом поваленное дерево. Опустив вниз свои частые ветви, оно перегораживало овраг, как зубья дракона.
Но я все-таки упорно преодолевал трудности, оставляя на острых сучьях клочки своей одежды.
Потом я оступился на камне и сильно ушиб ногу. Пришлось отклониться от маршрута, чтобы срезать подходящую палку. Ножик у меня был перочинный, не очень острый, и я провозился довольно долго. Потом меня напугала огромная гадюка, которая, свернувшись в кольца, грелась на теплом камне. Я чуть не наступил на нее больной ногой. Но змея вовремя зашипела, и мы бросились в разные стороны. Я – прихрамывая, она – легко скользя по камням, будто маленький черный ручеек побежал. С узором на спине.
Надо было компенсировать потерю времени. Я разглядел среди поредевших деревьев, что гребень делает заметный изгиб, и решил срезать свой путь. Экономия во времени в пространстве.
Спустившись с гребня, через короткое время я понял, что сделал глупость. Здесь, в низине, были такие густые заросли, что в ином месте и на бульдозере не прорвешься. Я обошел один завал, другой, третий… И наконец, мне показалось, что я немного отклонился от нужного направления.
Поправился по компасу. Но когда через полчаса вновь взглянул на него, он показывал… что я иду в обратном направлении. Я послушался его и вернулся назад, снова сверился с компасом… Мудрый китайский прибор опять показал, что я иду правильно, но совсем в противоположном направлении.
Я остановился и огляделся. Холодок пробежал по спине: не очень-то все вокруг было похоже на папино описание. Как говорится, ни мужика в пальто, ни пальмы в кадке. Только типичные корявые деревья кругом да мохнатые камни. И каменистый гребень куда-то исчез. И стрелка компаса упрямо показывала не на север, а совсем в другую сторону.
И понял, что сбился с пути. Это была вторая минута отчаяния.
Я растерялся. Тем более, что стало темнеть. Но папин голос твердил мне: если заблудишься и ночь застанет тебя в пути – на ночлег устраивайся засветло (восьмое правило).
Я так и сделал (утро вечера мудренее – правило номер тридцать два). Выбрал место для ночлега под задранными корнями упавшего дерева. Там была небольшая ямка, засыпанная опавшей листвой, а над ней навесом сплелись корни. Я набросал на них лапник на случай дождя, сгреб листву покучнее и накрыл ее брезентом. Потом, доев утку, забрался под него и стал стараться поскорее заснуть.
Как же! Заснешь тут. Особенно, если первый раз в жизни ночуешь один в дремучем лесу, по которому бродят волки и разбойники…
Тьма совсем сгустилась. Виднелись только на фоне бледного неба сплетенные верхушки деревьев да робко поблескивали среди них редкие звезды.
Сначала мне было холодно, а потом стало страшно.
Жуткая лесная тишина вдруг стала наполняться разными загадочными и тревожными звуками. Вот хрустнула под кем-то веточка. Вот прошелестела без ветра листва ближайшего дерева. Простучали по камням чьи-то дробные шаги. Пискнула в последний раз мышка, попавшая в зубы змеи. Совсем рядом что-то зашуршало.
Я, затаившись, широко распахнув в темноту глаза и наставив во все стороны уши, лежал в своей норе, сжимая в руке открытый перочинный нож, единственное мое оружие. Не опасное, пожалуй, даже для мышей.
В просвете между деревьями, совсем низко стала подниматься луна. Я ей даже обрадовался, но вдруг она на мгновенье исчезла… и тут же появилась вновь. Мне стало уже не страшно, а жутко, когда я понял, что это значит: кто-то большой, проходя лесом, заслонил ее. Медведь, волк, Голландец?
Ладно, подумал я, устав бояться, мое дело – лежать тихонько, не шуршать, не вздыхать, вообще – не дышать. Спать…
Последней мыслью в этот день была: как там наши? Мои родные и близкие.
А им приходилось не сладко. Если бы я знал, какое испытание им выпало, я сломя голову, через черный ночной лес, через ледяное глубокое море, через все страхи и опасности бросился бы им на помощь.
Но я не знал. Я спал, как зверек, в норке, выронив нож, засунув голову под брезент, согреваясь своим дыханием…
Глава XVНападение
Вечером, уложив Алешку в хижине, мама сидела у костра и пыталась починить его джинсы (у папы нашлась заколотая в шляпу иголка с ниткой). На костре шипела сковорода с рыбой – готовилась к завтраку. Папа сидел, прислонившись к дереву, и задумчиво курил трубку, набив ее последней щепоткой табака. За спиной его висело на сучке ружье.
Они думали обо мне. И так они будут волноваться и переживать до тех пор, пока не увидят меня снова – живым и относительно невредимым.
И так они обо мне задумались, что потеряли бдительность и не услышали вдали звук моторной лодки, который резко прервался за островом.
Они уже собирались спать, когда вдруг в темной чаще леса послышались шаги – наглые, решительные – и к костру вышли с двух сторон Филин в телогрейке и Голландец в одеяле. Один держал в руке какую-то тяжелую железяку вроде прута, другой берданку.
Мама уронила Алешкины штаны. Папа успел сорвать с сучка ружье и незаметно сунуть его в темноту.
– Здравствуйте, люди добрые, – с издевкой сказал Голландец, подходя к костру, пламя которого осветило его злое лицо, заросшее грязной черной бородой.
– Я извиняюсь, – заржал Филин, – это шестой вагон будет?
Голландец сбросил с плеч черное одеяло, уселся на него.
– Благодарствуйте за приглашение, – и повернулся к Филину: – Садись, Филя, откушай. Покуда хозяева угощают. Не стесняйся, не прогонят.