— Не время тебе, заносчивый скиф с чашей у пояса, смеяться над кем бы то ни было, — сказал вождь меланхленов, вставая.
Вожди-отступники созвали свои дружины и, не простившись, не пожелав друг другу долголетия, разъехались в разные стороны.
— Осталось четверо, — сказал вождь будинов. Он загнул большой палец и поднял ладонь. — За нами будины, скифы, гелоны и савроматы. Это немало, потому что все будут биться насмерть.
— Персов — гора, нас — четыре горстки, — сказал Иданфирс. — Что толку погибнуть, а земли и скот оставить врагу?
— Как же ещё померять нам силы с персами? — удивлённо спросил будин. — Что предлагаешь ты вместо битвы?
— Ловушку.
— Иданфирс рассчитал верно, — сказал вождь гело-нов. — Кибитки с женщинами и детьми и весь скот, кроме необходимого, отправим на север, сами же помотаем персов по степи и лесным чащобам, пока с голоду не перемрут.
— Отступать, заманивать врага, держась от него на расстоянии одного перехода, сжигать траву, засыпать колодцы. Согласны действовать так, вожди? — спросил Иданфирс.
Вожди опустили на грудь подбородки.
Иданфирс отвязал от пояса окованную золотом чашу. Эта чаша была наследством отца и деда, знаком и символом царской власти над степными кочевниками-скотоводами.
Скифы вели свой род от Таргитая, сына верховного бога Папая, и змееногой богини, обитательницы пещер. Таргитай взял змееногую в жёны. От этого брака родились три сына. «Кого из них выберешь наследником?» — спросила богиня. «Того, кто натянет мой лук и опояшется моим поясом с чашей на конце пряжки», — ответил герой Таргитай. Два старших сына силились-силились, лук натянуть не смогли, только себя изувечили. Младшему сыну, по имени Скиф, подвиг как раз по плечу пришёлся. Он лук натянул и отцовским поясом с чашей как надо опоясался.
«Тебе и царём быть», — сказала мать.
С той поры прошла ровно тысяча лет, и тысячу лет цари скифов носят на поясе золотую чашу.
— Скрепим договор, как положено, кровью, — сказал Иданфирс и налил в чашу вино. — Сила нашего союза будет на вечные времена, потому что клянёмся не в открытой степи, не под деревом или на дне балки, а близ священной горы Меча.
Вожди поднялись. Каждый вынул из ножен свой акинак, закатал рукав куртки или кафтана. В чашу брызнула кровь, раздались слова клятвы в вечном союзе четырёх племён.
Потом все разъехались. Иданфирс со своей дружиной остался один. Он приблизился к самой горе — свидетельнице союза. Это была не скала и не холм, поросший деревьями. Гору составили груды хвороста, нагромождённые до неба. На вершине, задевая облака рукоятью, гордо высился Меч — бог войны и кровавой потехи. Когда шли бои, ему приносили в жертву по одному человеку от каждой сотни захваченных в плен. И если пленных было так много, что мокрый от крови хворост оседал до земли, поверх старых груд громоздили новые, и бог, живший войной, по-прежнему вздымал железную рукоять в синее небо.
— Клянусь богиней Табити и богом Папаем! — крикнул Иданфирс Мечу. — Кровь врагов напитает твой хворост! Залогом пусть будет это. — Иданфирс направил лук кверху и спустил далеко отведённую тетиву. Стрела унеслась в небо, выше Меча, к белым, недвижно висевшим тучкам.
— И это! — раздалось на вершине.
К ногам Иданфирса упали три связанных вместе скальпа. Стоявшие рядом дружинники отшатнулись. Иданфирс посмотрел наверх. С той стороны, где вершина имела доступ, а не срывалась отвесно, спускался, сутулясь, высокий седой человек.
— Старик! — вскричал Иданфирс изумлённо. — Снова Старик!
— Прикажешь схватить? — спросил Палакк, предводитель дружины.
— Постой, не уйдёт. Поглядим, что примется делать.
Старик легко спрыгнул на землю, словно груз прожитых лет не придавил ему плечи, и приблизился не торопясь.
— Что ты делал на священной горе, Старик?
— Щит силой наполнял.
Старик протянул Иданфирсу круглый железный щит. В глаза ударил слепящий луч. Его метнула пантера — владычица щита. Она стояла, выпрямив лапы, в середине железного поля. Огненный глаз сверкал злобой, в ощеренной пасти торчали клыки, острые, как нетупеющие акинаки. Бешенством раздувались круглые ноздри.
— Спасибо, мастер, — сказал Иданфирс, принимая щит Золотой пантеры из рук Старика. — От такого подарка вражеское копьё само отскочит, стрела стороной облетит.
Он поднял глаза, с трудом оторвав взгляд от пантеры, и не увидел того, к кому обращался. На том месте, где только что стоял Старик, никого не было.
— Проклятый оборотень, снова исчез, заманил нас пантерой и скрылся! — вскричал предводитель дружины.
— Оставьте его, — сказал Иданфирс. — Он храбрый воин и мудрый мастер. Он один сделал больше, чем все мы вместе, и, если бы живые могли менять волю мёртвых, я отдал бы ему девчонку. Он заплатил большой выкуп — скальпами и щитом.
Не выпуская щита из рук, Иданфирс с разбега вскочил на коня. Золотая пантера вспрыгнула вместе с ним.
С этого дня Иданфирс со щитом не расставался. Золотую пантеру видели сразу во многих местах. Она отражала удары и слепила врага, если дело доходило до рукопашной, вихрем неслась, когда серый, мышиного цвета конь уносил своего всадника от погони, и медленно двигалась около Савлиевой повозки под вопли и звон бубенцов.
В бою ли, в скачке — зверь ни разу не расслабил своих напряжённых мышц. Огненный глаз сверкал, клыки угрожали, хвост яростно колотил по выпрямленным лапам.
Золотая пантера была готова к прыжку.
Часть втораяЩит "Золотой пантеры"
Среди всех известных нам народов только скифы обладают одним, но зато самым важным для человеческой жизни искусством. Оно состоит в том, что ни одному врагу, напавшему на их страну, они не дают спастись; и никто не может их настичь, если только сами они не допустят этого.
Скифы столько же сражаются посредством бегства, как и посредством преследования.
Глава XIВстреча в степи
Всадник скакал по посевам, не разбирая дороги. Плеть со свистом резала воздух. Взмыленный конь мчался быстрее ветра. Увидев двух скифов, расположившихся с лепёшками на траве, всадник крикнул: «Ловите своих коней! Спасайтесь!» Он крикнул по-скифски, потому что сам был скиф из оседлых земледельцев, живших вблизи от Понта. Сидевшие на траве проводили всадника настороженным взглядом, но с места не двинулись.
Всадник на взмыленном, в розовой пене коне ворвался в селение и помчался среди домов.
— Сатархи идут! — крикнул он, не замедляя бега коня.
— Близко?
— Полдня перехода!
Всадник умчался, оставив после себя тот страх, что сметает людей, как ветер песчинки. Селение вмиг поднялось, и подъехавшему Арзаку пришлось остановить Белонога, чтобы пропустить повозки с детьми и пожитками, верховых и пеших с узлами в руках. Все спешили покинуть опасное место.
— Поворачивай в Ольвию, чужеземец! — закричали ему со всех сторон. — Сатархи идут! Сатархи в полдня перехода!
Арзак махнул рукой на селение, давая понять, что его путь пролегает в той стороне и он не намерен менять дорогу.
— Тебе жизнь не мила или бандитов-сатархов не знаешь? Посевы вытопчут, скот угонят, кого схватят — на смерть уведут.
Сатархов Арзак знал. Даже у скифов, снимавших скальпы с убитых, сатархи считались жестокими. Это племя жило одним разбоем и мало чем отличалось от коварных. прибрежных разбойников тавров. Всех, кого удавалось взять в плен, тавры приносили в жертву своей богине. Тела сбрасывали с утёса, а отрубленные головы выставляли на длинных шестах для охраны домов. Степные разбойники были опасны, но повернуть под защиту Ольвийских стен означало потерю двух дней. Можно ли было позволить такое?
«Проскочу, — решил Арзак. — Степь широка».
До далеко проскакать не пришлось. То ли всадник ошибся, то ли сатархи знали неведомый никому путь. Арзак увидел облако пыли, взмывшее из-под края земли, прежде чем солнце перевалило за полдень. Он быстро свернул и укрылся в ложбине, зажав Белоногу ноздри, чтобы не вздумал заржать.
Сатархи промчались шумно, криком и гиканьем подбадривая себя на разбойный набег. Они пронеслись, и сделалось тихо. Вместе с пылью, осевшей вдали, миновала опасность. Когда разбойное племя вернётся, Арзак будет уже далеко. Скоро его дорога свернёт на север. Земли сатархов уведут их на юг.
«Вперёд, мой конь, через поля и травы!» — как пела, бывало, Миррина своим чистым высоким голосом.
Белоног бежал резво. Под курткой Арзака на ремешке висел амфориск. «Успеешь — успеешь», — выстукивали в дорожной сумке двадцать семь камушков-дней.
Вперёд, Белоног, вперёд! Нет, подожди, замедли бег!
По правую руку Арзак разглядел три удаляющиеся точки. Он приставил ладонь к глазам, закрываясь от солнца. Двигались люди: всадник и двое пеших.
«Должно быть, сатарх гонит пленников, схваченных по пути». Проверяя догадку, Арзак подъехал ближе. Так и есть. Руки пеших скручены за спиной, идут они, спотыкаясь. Но что это! Их одежда — штаны и куртки, на головах остроконечные башлыки!
Скиф всегда помогает скифу. В беде скиф скифу преданный брат. Арзак выхватил из горита стрелу и лук и пустил Белонога вскачь. Оу! Не рассчитал, слишком велико оказалось расстояние. Стрела на излёте ранила лошадь. Всадник остался цел. Пока он выбирался из-под упавшей лошади, Арзак успел домчаться и спрыгнуть на землю. Правой рукой он выхватил акинак, левой бросил пленникам нож. Он не смотрел в их сторону, и без того он знал, что произойдёт. Один из пленников схватит зубами нож, зажмёт между колен остриём вверх, второй — перетрёт о клинок свои путы и освободит товарища. Приём известный, не сегодня придуманный. Но что они медлят, даже голоса не подают? Его акинак успел три раза скреститься с мечом противника. Много ударов ему не выдержать, жеребёнку не одолеть трёхлетку-коня. Арзак побежал по кругу, увёртываясь и петляя, как заяц. Сатарх нагонял. Арзак услыхал злое дыхание с присвистом, ощутил занесённый над головою меч… Ух! Пленники, наконец, очнулись. Бросились сатарху под ноги. Через первого сатарх перепрыгнул, второй его сбил, как ловко пущенная дубинка. Сатарх упал. Меч врезался в землю и зазвенел, отдавая земле свою смертоносную силу.