— Здесь тоже «Счастливая»? — спросил Арзак.
— Наш гость в самом деле всё подмечает — и красоту, и убогую бедность, — сказал Ксанф.
— Нет, нет! — закричал Филл. — Ксанф, Арзак, давайте смотреть только на красивое. Вон вода. У берега она зелёная, как листья акаций, а дальше розовая и голубая. Хайре, вода! Бейся о берег, беги волнами в море, пригоняй в Ольвию гружёные корабли. Хайре!
Глава VIIХолм Асклепия
Утро застало всех троих в пути. Ксанф не выспался и дремал, рискуя свалиться с коня. Филл был весел, говорил без умолку, то и дело обрушивая на Арзака вопросы: «Кто научил тебя языку эллинов? Кто рассказал про Ольвию? Откуда тебе известно имя Ликамба?» Арзак отвечал коротко или отмалчивался, боясь произнести неосторожное слово, наконец, он спросил:
— Много ль пути осталось?
— Как увидишь храм бога-врачевателя Аполлонова сына Асклепия, так и конец пути.
Храм показался скоро. Он стоял на открытом месте среди виноградников и полей. Постаментом ему служил поросший кизилом холм. Яркую зелень листвы с гроздьями белых цветов прорывали соломенные в два ската крыши. По склонам, в кустах разместились постройки. В них жили больные, нуждавшиеся в постоянном приёме ванн. Врытые в землю каменные резервуары наполнялись целебной водой из источника, протекавшего под холмом.
Дом Ликамба занимал вытянутую террасу на западном склоне и вместе с деревьями был обнесён белой стеной.
— Праздник сегодня! Молодой Филл пожаловал, да не один! — воскликнул старый слуга с лицом, исчерченным множеством мелких морщин. — Входите, входите. Господин будет рад.
Слуга распахнул ворота. Филл впереди, Арзак и Ксанф следом вошли в просторный дворик с рядами белых колонн. Зелёная и голубая галька переливами волн разбегались по белому полю сверкавшей на солнце вымостки.
— Устали с дороги? Подам лепёшек и молока.
— Подожди. Дядя дома?
— Господин на холме, осматривает больных.
— Так мы туда.
— Гневаться будет, — замахал руками старик и, прищурив выцветшие глаза, посмотрел на небо. — Вон и солнце уже высоко, господин тотчас пожалует. А больные на господина, как на Асклепия, молятся, говорят: «Почему не ставят статуи в честь врачевателей? Врачеватель Ли-камб столько людей спас от смерти, что не одну статую на агоре заслужил». — В глазах слуги засветилась гордость.
— Перед кем расхвастался, старый?
Из-за колонн появился плотный, среднего роста мужчина с крепко посаженной головой на квадратных плечах. В шапке чёрных волос и в завитой бороде, окаймлявшей тяжёлый подбородок, не было ни одной белой нити. Арзак приготовился встретить старца, убелённого мудростью прожитых лет. Он смутился, но его успокоил приветливый взгляд, которым окинул его врачеватель, здороваясь.
— Здравствуйте, мальчики. Здравствуй, Филл, прекрасно, что навестил родича. Надеюсь, хвори ещё не набросились ни на тебя, ни на твоих друзей. Как здоровье Мир-талы?
— Мать здорова, шлёт тебе добрый привет и кусок египетского полотна чистейшего белого цвета, который так любят Асклепия, дочь Гигиея, и ты, — сказал нараспев Филл.
Ликамб усмехнулся. Он действительно был одет во всё белое. Даже подошвы сандалий были привязаны к ногам белыми ремешками.
— Не забудь передать Миртале мою благодарность. — Он взял протянутый Филлом свёрток и отдал слуге. Его движения, как и речь, были размеренны и неторопливы.
— Что привело тебя, Филл, в наше уединение? — спросил он. — В твои годы стремятся туда, где шум веселья и смех. Холм Асклепия погружён в тишину и печаль.
— Мой гость по имени Арзак — Медведь, скиф из племени царских скифов, стремился к тебе через степь, опережая ветер. Он набит тайнами, как мешок богача монетами, и на нашем языке говорит, как настоящий эллин, родившийся на берегах Понта или в самой Греции.
Ликамб внимательно оглядел чужеземца. Стройный мальчик с круглым скуластым лицом и светлыми волосами ему понравился. Особенно привлекательным показалось живое, взволнованное и неуловимо гордое выражение его лица.
— Значит, ты из племени «царских» скифов, тех, что ведут кочевую жизнь в отличие от оседлых скифов-пахарей. Говори, мальчик, что привело тебя ко мне?
— Хайре, мудрый врачеватель, знающий скифские племена! — сказал Арзак. — Пусть не споткнётся твой конь, не пролетит мимо цели стрела. Я пришёл просить у тебя сонного зелья, от которого человек падает бездыханным, словно его настигла смерть.
По лицу Ликамба пробежала тень. Брови сдвинулись, выпуклый лоб прорезали вертикальные складки.
— Кто послал тебя, чужеземец? — спросил он быстро и глухо.
— Меня послала нужда, и заклинаю тебя мечом и твоими богами, не откажи. Вот золото. — Арзак сорвал с руки три браслета. — Возьми и дай мне взамен сонного зелья, цвета белужьей икры.
— Ты называешь цвет! Клянусь Аполлоном, отцом Асклепия, немногим случалось видеть неразведённый настой. Этот слуга, ученик и моя дорогая жена, с которой мы собирали травы, гуляя среди холмов, — вот и все, кто его видел. Ученик и слуга о настое болтать не будут. Ту, которую я любил, отняли боги. Мальчик, кто рассказал тебе обо всём?
Арзака охватила тревога. Мысли закружились с такой быстротой, что он испугался, как бы они не вырвались со словами. Нет, второй раз он не нарушит клятву. Прижав руки к груди и очень волнуясь, он сказал:
— Твоё имя в степь принесли торговцы. Они клялись, что мудростью ты превосходишь всех врачевателей, что слава твоя на вечные времена. Я отправился в Ольвию на поводу их клятв. Дай мне зелье, и я привезу тебе золотые кольца, и траву-«безымянку» для лечения ран, и целый мешок «скифской» травы — с ней можно прожить без пищи десять и даже двенадцать дней. Я сделаю всё, что ты скажешь. Дай мне зелье.
Во время этой сбивчивой речи Ликамб не отводил от Арзака горящего взгляда. Потом складки на лбу разгладились, взгляд прояснился, и Ликамб спокойно сказал:
— Не откажись, чужеземец, прогуляться со мной к источнику. Мне необходимо проверить уровень воды, и наш разговор мы продолжим в подземном коридоре.
— Слышал! — воскликнул Филл, не успела упасть на место завеса, за которой скрылись Ликамб и Арзак.
— Говорили в голос, конечно, слышал, — ответил Ксанф.
— Ах, Ксанф, неужели ты не заметил, что Ликамб, как и я, заподозрил тайну. Побегу послушаю, о чём они говорят.
— Подслушивать стыдно!
Но Филл исчез за колоннами, прежде чем Ксанф успел его задержать. Только мелькнул полотняный хитон.
— Купцы не солгали, мальчик, — сказал Ликамб, входя с Арзаком в галерею, наклонно сползавшую в толщу холма. — Мне открыты целебные свойства трав, я знаю действие соков, которыми плачут деревья. Снотворный настой, о котором ты говоришь, способен свалить даже быка. Это сильное средство, и прежде, чем дать тебе хотя бы каплю, я должен знать, что она не послужит во вред. Здесь мы одни, и ты скажешь мне правду.
Арзак не был уверен в том, что они одни. Ему слышался шорох, он косился по сторонам, стараясь понять, откуда доносятся звуки, но взгляд упирался в глухие каменные стены.
— Ты молчишь, чужеземец?
— Я боюсь утомить тебя длинным рассказом.
— Не беспокойся, я привык выслушивать истории целой жизни. Больные рассказывают их каждый день.
— Мне было четыре года, Одатис была меньше ягнёнка, когда мать привязала Одатис ко мне на спину и сказала: «Спрячься в овраге». Я так и сделал. Одатис плакала, потом затихла. Потом мы с ней очутились у Старика. Старик сказал, что был бой из-за пастбищ и что все люди нашего кочевья убиты, мать тоже.
— Старик приходится тебе дедом?
— Нет, он сам по себе. Его зовут «Стариком» из-за боязни накликать беду, по-настоящему его имя — Гнур.
— Суеверия есть и у греков. Например, считается дурной приметой сидеть нога на ногу, скорее это должно назвать дурной манерой. Но скажи, почему твои соплеменники боятся Гнура?
— Из-за его мастерства, они думают, что в кузнечной работе Старику помогают духи земли и луна.
— Это Гнур сделал те замечательные браслеты?
— Да, только они не замечательные, они принесли беду.
Арзак настороженно посмотрел на Ликамба и замолчал. Ему снова послышался шорох, теперь совсем близко.
— Как случилась беда, мой мальчик?
— Из царского стойбища приехали пять дружинников за нетупеющим акинаком. С ними приехала царская жена. Она сказала: «Старик, сделай мне три золотых браслета на манер эллинских, каких не было ни у одной из жён». Старик сказал: «Сделаю». Потом царская жена услышала, как поёт Одатис, и спросила: «Это твоя внучка?» Старик промолчал. Тогда она спросила Одатис: «Ты любишь петь?» — «Очень-очень-очень», — ответила Одатис. «Поедем со мной в царское стойбище». — «Нет», — сказал Старик. Но царская жена кивнула дружинникам. Один из них схватил Одатис и ускакал, четверо других выхватили кинжалы. «Нет, — повторил Старик. Он сделался белым, словно вся кровь ушла под землю. — Ни одного акинака больше не будет». — «Зря беспокоишься, — сказала царская жена и повела глазами, — твоей внучке будет хорошо. Пусть повеселит меня песнями, а в следующую луну я приеду за браслетами и привезу тебе девчонку живой и невредимой». Так она сказала, и все ускакали. Пёс Лохмат убежал ещё раньше за конём, который помчал Одатис.
— Прошу тебя, продолжай, — сказал Ликамб.
— Прежде чем луна миновала, умер Савлий, а когда умирает царь, за ним в могилу уходит жена и служанка жены. Они должны быть вместе с царём там, где живут после смерти.
— Какой страшный обычай.
— Он пришёл к нам от предков, из стародавних времён. Но Одатис никогда не была служанкой, и вот теперь она едет в белой кибитке, её убьют вместе с царской женой.
В облицованный камнем проход сверху скатился Филл.
— Это моя невеста. Девочка с волосами цвета пшеницы, ей грозит смерть! — закричал он, бросаясь к Арзаку.
— Я не верю своим глазам! — воскликнул Ликамб. — Мой племянник посмел подслушивать?
— Арзак, объясни скорее дяде, что речь идёт о моей невесте, вспомни гадателя на агоре — он так всё и сказал!