— Убирайся прочь, мальчишка, наш с тобой разговор впереди.
— Я не уйду, я знал, что здесь скрывается тайна.
Но Ликамб сдвинул брови, и Филл ушёл. Он уходил, чуть не плача, оглядываясь через каждые три шага.
— Прости, Арзак. Мне в голову не пришло, что нас подслушивали. — Ликамб обнял Арзака за плечи и повёл вниз по ступеням.
— Ничего, что подслушивали, — сказал Арзак, всматриваясь в подземный проход, едва освещённый горевшим светильником. — Филл должен всё знать. Если Одатис спасётся, ей нельзя оставаться в степи. Скифы её видели в кибитке царской жены, и для них она ушла за царём в вечную жизнь.
Конечно, мы возьмём Одатис к себе. Но как ты рассчитываешь спасти сестрёнку? Чем может помочь настой? Надеюсь, ты не думаешь заставить уснуть сразу всех скифов?
— Нет, только Одатис. Если Одатис выпьет сонное зелье и станет как мёртвая, её выкинут из кибитки.
— Всё понял, мой мальчик, ты рассчитал правильно, и да помогут тебе Аполлон и Асклепий.
Ликамб взял в руки мерцавший светильник, провёл язычком пламени вдоль стены и, отыскав железную скобу, отодвинул один из камней. Открылась тёмная ниша, уходившая в глубину.
— Снотворный настой изготовлен из трав, растущих в местностях, обильных влагой. Поэтому я храню его близ воды.
Ликамб посветил внутрь, достал небольшой, в пол-ладони сосудик из красной глины с высоким горлом и протянул Арзаку.
— Возьми, мой мальчик, — сказал Ликамб. — В этом амфориске заключён чудодейственный дар бога сна — Морфея, и если выпить содержимое, не разбавляя водой, бездыханный сон мгновенно скуёт тело. Сон будет длиться три дня и три ночи и пройдёт сам собой. Нет, плата мне не нужна, оставь при себе своё золото, — добавил он быстро, поняв, что Арзак хочет снова сдёрнуть с руки браслеты. — Лучше скажи, кто научил тебя так превосходно говорить на языке эллинов?
— Филл и Ксанф спрашивали меня об этом.
— Что ты ответил им?
— Я рассказал про Анархасиса, брата Савлия. Он отправился в Грецию и узнал всех наших богов. Савлий убил его за это.
— А что ты ответишь мне, мой мальчик?
— То же самое, господин. Анархасис был не единственным скифом, умевшим говорить и понимать ваши слова.
— Но кто-то должен был тебя обучить этому. Может быть, твоя мать или кормилица родились здесь, в Ольвии? Может быть, рядом с тобой постоянно находился раб с берегов Понта?
Голос Ликамба звучал всё настойчивее. Светильник мигал и вздрагивал в его руке, напрягшейся от волнения. И что-то сильнее воли, сильнее торопливых бессвязных мыслей заставило Арзака опустить глаза.
— Раб научил, потом умер, — сказал он чуть слышно.
Ликамб вздохнул, унял в пальцах дрожь.
— Ну хорошо, мой мальчик, ступай, поспеши на помощь Одатис. Да облегчит её участь снотворный настой.
Он повернулся и стал спускаться в глубь галереи, туда, где бойко журчал источник. Арзак с драгоценным маленьким сосудом — амфориском побежал в дом проститься с Филлом и Ксанфом.
— Молодой господин и Ксанф уехали, — такими словами встретил Арзака старый слуга. — Велели кланяться.
— Уехали в город Ольвию?
— Нет, в другую сторону коней направили. Для госпожи Мирталы молодой господин письмо оставил, — слуга показал вощённую дощечку, исчерченную непонятными знаками.
«Должно быть, Филл устыдился, что подслушивал, иначе не уехал бы тайно», — подумал Арзак, выводя Белонога. Он не знал, что отъезду Филла и Ксанфа предшествовал такой разговор:
— Собирайся, едем! — крикнул Филл. Потерпев неудачу в подземном коридоре, он бегом вернулся во дворик.
— Далеко ли путь предстоит?
— В скифскую степь, за Арзаком. Его сестра в смертельной опасности. И если ты друг, ты отправишься вместе со мной.
— Что за глупости, Филл, пожалей мать.
— После смерти отца я в доме старший. Мать пусть воспитывает малышей, я вышел из-под опеки.
— Нет, Филл, я не могу потакать твоим безумствам, Госпожа Миртала всегда так добра ко мне.
— А врачеватель Ликамб не добр? Не он ли спас твоего отца? Тогда ты говорил, что ради Ликамба жизни не пожалеешь.
— Я и сейчас готов повторить то же.
— Тогда слушай, — Филл наклонился и, хотя дворик был пуст, зашептал в самое ухо Ксанфа.
— Не может быть! — отшатнулся Ксанф.
— Может. Я об этом подумал ещё на агоре, теперь совсем уверился. Только упрямый Медведь сам ни за что не скажет, нужно его выследить. Говори, едешь со мной или нет?
— Еду.
Глава VIIIСтарик остаётся один
Кони чернее безлунной ночи, в звёздочках-бляшках на сбруе, привыкли к крикам и звону. Узкие головы не запрокидывались, глаза не косили, открывая тёмный белок. Тонкие ноги спокойно переступали по влажной траве.
Всё меньше дней отделяло Савлия от жилища Вечности, приготовленного для него в конце дороги. Всё длинней становился хвост ползущего за повозкой змея. В кочевьях оставались лишь женщины с детьми, да старики, да несколько взрослых мужчин, чтобы было кому перегнать стада на летние пастбища. Те, кто носил оружие, присоединялись к шествию. За семь дней пути змей увеличился вдвое, растянулся, насколько хватало глаз.
На восьмой день Иданфирс обнаружил возле себя высокую фигуру с седой головой, втянутой в плечи. Старик! Он опять был рядом. На этот раз он прибыл верхом и, судя по пене, клочьями висевшей на псалиях чалой с белыми ногами лошади, прибыл издалека. Иданфирс не стал дожидаться, пока упрямый кузнец вновь примется докучать просьбой.
— Разве наш разговор не окончен? — бросил он раздражённо.
— Тьма войска идёт, — медленно проговорил Старик.
— Врёшь! Откуда в степи войску взяться?
Но Старика уже не было рядом. Царь Иданфирс увидел сутулую спину кузнеца, светлый хвост и белые ноги его чалой лошади. От гнева у Иданфирса раздулись ноздри.
— Вернись! — крикнул он громко и зло.
Старик повернул свою лошадь.
— Гордости у тебя, старый, на четырёх вождей хватит, — сказал Иданфирс. — Что за войско?
— Не знаю. Раненый прискакал, крикнул: «Тьма войска в пяти переходах!» — свалился с коня и умер.
— Тебе крикнул? Других людей поблизости не оказалось?
— Кочевье на лето пошло. Я оставался, ждал, пока в горне металл поспеет. Никого больше не было.
— Если ты лжёшь, Старик, и затеял хитрость, чтобы вызволить из кибитки девчонку, знай, не придумано муки, которую я не обрушу на твои старые кости. Сам смерти запросишь.
Старик не любил, когда ему угрожали. Он придержал Белоножку, и злые слова затерялись в криках, грохоте бубнов, в клёкоте бронзовых птиц.
Иданфирс кольнул акинаком руку и коротко крикнул:
— Мадий!
Мадий был вторым предводителем его дружины.
— Есть слух, что с заката движется войско, — сказал Иданфирс, когда Мадий подъехал. — Возьми десятерых, проверь.
— Оу! Оу! Оу! — завопили в этот момент гадатели.
— Савлий! Царь! — завопил весь огромный хвост.
— Оу! Савлий! — закричал Иданфирс вместе со всеми.
Никто из вившихся рядом дружинников Савлия не расслышал, что приказал молодой царь Мадию. Увидели только, что десять воинов понеслись через степь, но зачем и куда были посланы — этого никто не знал.
Отправив разведку, Иданфирс спохватился, что не видит старого кузнеца. «Привести!» Бросились искать и нигде не нашли. Недаром слава о Старике ходила, что оборотень, хоть в зверя, хоть в птицу — в кого угодно обернуться может.
Всех жаворонков в небе не перебьёшь, всех лисиц в степи не переловишь. Исчез Старик…
— Нас десять, — сказал Мадий, когда, промчавшись по открытому месту, отряд спустился на дно длинной и узкой балки. — Орик и Токсарид остаются здесь.
Торговые гости из Ольвии рассказывали о гонцах, расставленных Дарием на дорогах огромной Персидской державы. До той поры, пока нет спешного сообщения, гонцы пребывают в бездействии. Но стоит случиться важному событию, к примеру, вспыхнет восстание в покорённой стране, гонцы срываются с места и скачут стремглав от заставы к заставе. Торговые гости клялись своими богами, что весть достигает царских ушей быстрее, чем если б её принес быстрокрылый и вездесущий ветер.
Постоянных застав скифы не держали. Однако передавать известие от гонца к гонцу принято было и у них. Наука простая. И деды, и прадеды знали, что свежие кони несутся быстрее, а отдохнувшие всадники крепче сидят в седле.
Мадий разбил отряд на пять пар — по два всадника на каждый день перехода. Первая пара останется ожидать вестей на дне этой балки. Последняя пара доберётся до цели. Остальные растянутся на пути.
Поредевший отряд стал подниматься по склону. Два названных воина спешились и, взяв коней под уздцы, двинулись вдоль бежавшего по каменистому руслу ручья. К счастью для Старика, они пошли на закат, в противоположную сторону от кустов, где он со своей Белоножкой пережидал опасную встречу. Когда шаги стихли, Старик покинул укрытие и повернул на восход. Он шёл не оглядываясь, зная, что Белоножка от него не отстанет. Она всюду ходила за ним, как Лохмат за Одатис.
Всё, кроме этой лошадки, отняли у Старика. Одатис отправили в белой кибитке. Гречанка Миррина ушла. Арзак исчез. Куда скрылся мальчонка? Что ищет? Разве есть доля лучше, чем выпала кузнецам — властелинам металла? Всё отняли у Старика. Кибитку, и горн, и запасы металла — всё пришлось бросить, чтобы скакать к Иданфирсу. Осталось лишь то, что нельзя отобрать, не лишив его жизни.
Старик поднёс к глазам руки. Тёмные, с буграми мозолей ладони были исполосованы шрамами от ожогов. Кузнечное ремесло наложило отметины, вырезало на ладонях судьбу. Ремесло останется с ним до конца.
Ручей сделал виток и юркнул под землю. Балка кончилась, путь преградил поросший кустарником склон. Старик выбрался, верхом проехал до следующей балки. Здесь находилось заветное место, один из разбросанных по степи четырёх тайников.
Вот раскидистый куст дикого миндаля. Семь шагов на восход, восемь — по склону вниз, снова семь на восход.