Кстати, для сведения — в Склифе существует еще одно соматопсихиатрическое отделение, куда госпитализируются несостоявшиеся самоубийцы хирургического и травматологического профиля, иначе говоря те, кто пытался покончить с жизнью при помощи окна, веревки, холодного или огнестрельного оружия. Это отделение занимает отдельный корпус номер два, давней постройки, невысокий и вытянутый в длину, словно пенал. Называется оно отделением кризисных состояний и психосоматических расстройств. «Психосоматика» в Склифе существует давно. Еще в тысяча девятьсот двадцать седьмом году в приемном отделении института появилась отдельная палата для пациентов, поступивших в состоянии психомоторного возбуждения или же резко выраженного алкогольного опьянения, а спустя девять лет открылся специализированный изолятор на двенадцать коек. Ну а дальше пошло-поехало. Росла потребность — увеличивалось число коек, создавались отделения. Вечное правило, гласящее, что «спрос рождает предложение», справедливо и для медицины.
Знакомство превратилось в нечто большее на второй день. Александр и Катя вечером простояли три часа у окна в коридоре. То молча смотрели в окно, то тихо разговаривали, то молча смотрели друг на друга.
На первый взгляд за окном не было ничего интересного. Небо, двор, соседние корпуса, небольшая стайка голубей, ужинающая или обедающая (кто этих птиц знает с их графиком) возле контейнеров для мусора, и две кошки, притаившиеся в засаде. Впрочем, не исключено, что кошки хотели просто поиграть с голубями, а не съесть парочку. Больничным кошкам нет нужды добывать себе пропитание охотой, уж чего-чего, а еды в любой больнице остается предостаточно. Не все съедается, не все уносится буфетчицами, много и остается. Кошкам, во всяком случае, хватает. Хотя это могли быть не местные, а пришлые кошки… Да какая разница — местные, пришлые. Александру и Кате не было до кошек ровным счетом никакого дела. Они говорили о своем, личном. Что такое любовь? Любовь — это когда есть с кем поговорить о своем.
— Зашифрения! — сказала одна Катина соседка по палате другой, указывая глазами на Катю и Александра.
Тридцатилетняя соседка попала в отделение в третий раз, можно сказать, считалась местной старожилкой. У нее был муж, который время от времени вел себя не лучшим образом, изменяя законной супруге. Муж работал тренером в фитнес-клубе, и возможностей для измен у него было хоть отбавляй. Узнав об очередной измене, жена закатывала скандал. Если накал страстей перехлестывал через роковую отметину — травилась. Травилась с умом, чисто в воспитательных целях — пузырек корвалола, несколько таблеток чего-нибудь такого, чем не отравишься, вроде аллохола, предсмертная записка. Записки она писала трогательные, всепрощающие.
Приезжавшая «Скорая», разумеется, понимала, что видит хорошо срежиссированную постановку, но деваться было некуда. Пациентка признает факт суицида? Не только признает, но и обещает повторить. Все ясно — едем в «психосоматику». Туда, где добрые дяди и тети объясняют людям, запутавшимся в сетях фатальных обстоятельств, что жизнь есть величайшая ценность и не стоит бросаться ею попусту.
На мужа, кстати говоря, постановки действовали. Он таскал огромные передачи, писал страстные записки, подолгу простаивал под окнами… Любовь загадочная штука.
— Любовь! — выдохнула другая соседка, девятнадцатилетняя истеричка, возжелавшая свести счеты с жизнью назло родителям.
Противные родители не желали разменивать панельную трешку-малогабаритку в Перово, чтобы разъехаться с дочерью, жаждавшей самостоятельности и бесконтрольности. Ссылались на то, что их конуру, да еще на первом этаже, на две однокомнатные квартиры выменять невозможно, разве что в средне-дальнем Подмосковье. Дочь упорствовала — родители не сдавались. Тогда дочь сказала: «Да подавитесь вы своей жилплощадью!» — и отравилась материнским снотворным.
— Любовь, это когда на воле и с цветами! — сказала Тридцатилетняя.
«На воле» означало — за пределами отделения. Соматопсихиатрические отделения заметно отличаются по режиму от отделений острых психозов психиатрических клиник в лучшую сторону, но входная дверь что здесь, что там на замке. Поэтому, кстати, и нет у влюбленных другого варианта прогулок, как постоять у окна и погулять по двору глазами. Разрешение на прогулки врачи дают незадолго до выписки, когда уже не сомневаются в том, что, выйдя из отделения, пациенты не начнут вскрывать вены, вешаться, прыгать с крыш, травиться, бросаться под автомобили и т. п.
— Любовь это когда смотрят вот так! — возразила Девятнадцатилетняя, более молодая, менее опытная и оттого менее циничная.
— Сначала они все так смотрят, а потом…
Несколько дней Александр и Катя находились в эпицентре всеобщего внимания, совершенно того не замечая.
— Я гляжу, у вас голубки завелись, Лариса Эрнестовна, — сказала старшая медсестра отделения. — Так и воркуют целыми днями.
— И пусть воркуют себе на здоровье! — ответила Лариса Эрнестовна. — Лучше терапии и не придумать. Теперь я могу быть за них спокойна. Хоть завтра можно выписывать.
— Я вам выпишу, — вмешалась заведующая отделением. — А сроки?
Для каждого диагноза существуют средние сроки пребывания в стационаре, установленные министерством. Если срок не выдержан, страховая компания считает лечение некачественным и не оплачивает его. Медицинское учреждение лишается денег, руководство сердится и строго спрашивает с виновных. Поэтому заведующие отделениями (если, конечно, им со следующей недели не выходить на пенсию) строго контролируют соблюдение сроков и не разрешают преждевременных выписок.
— Да это я так, Нина Сергеевна, — смутилась Лариса Эрнестовна, — образно выразилась. Конечно же, продержу их сколько положено.
— Могу поспорить на литр «Мартини», что выписываться они захотят в один день, — сказала старшая медсестра.
— Кто бы сомневался! — хором ответили Нина Сергеевна с Ларисой Эрнестовной и спорить, конечно же, не стали.
— А в отдельную палату они у вас еще не просились?
— Это только после бракосочетания! — рассмеялась Лариса Эрнестовна.
Смех смехом, но спустя неделю Александр и Катя явились после обхода к Ларисе Эрнестовне в ординаторскую и попросили отпустить их завтра на несколько часов из отделения.
— У нас такое не практикуется, — отказала та. — Максимум, что могу разрешить, так это часовую прогулку по территории института.
— Лариса Эрнестовна, ну сделайте, пожалуйста, исключение, — взмолилась Катя. — Нам очень надо! Мы вас очень просим.
— Мы заявление в загс решили подать, — раскрыл карты Александр. — Пусть очередь идет, пока мы здесь лежим.
Лариса Эрнестовна восхитилась, заахала, поздравила, усадила пить чай с печеньем из своих запасов и осторожно, деликатно, так, чтобы никого не обидеть, уговорила влюбленных все же подождать до выписки. Проверить, так сказать, чувства и не подставлять лечащего врача с заведующей отделением. А то ведь люди в отделении лежат разные, хорошие и не очень. Кто-то может позавидовать чужому счастью и «стукнуть» институтскому начальству, а то и куда повыше. Влюбленные переглянулись и согласились.
Выписались Александр и Катя вместе и ушли из отделения держась за руки, так что эту историю можно закончить предложением: «Они лечились недолго, но были счастливы и выписались в один и тот же день».
— Любовь — это яд, от которого никогда не изобретут противоядия, — сказала заведующая отделением, глядя из окна ординаторской на парочку, пересекающую двор.
— Любовь — это единственный яд, отравившись которым не стоит лечиться, — перефразировала Лариса Эрнестовна.
Обе они были одинокими, только Нина Сергеевна уже смирилась со своим одиночеством, а на страничке Ларисы Эрнестовны в «Фейсбуке» в графе «семейное положение» было написано: «в активном поиске».
Боязнь приемного покоя
Первое практическое занятие со студентами доцент Шаньков проводил в приемном покое. Сначала в вестибюле, а потом проходил по кабинетам. Нельзя сказать, что это всем нравилось. Скорее можно сказать, что это не нравилось никому, кроме самого Шанькова.
Больше всего злились охранники. Ну с охранниками все ясно — дай им волю, так они никого бы не пускали, позапирали бы все входы-выходы и завалились дрыхнуть. Все им не нравится, все под ногами путаются, в глазах мельтешат. Впрочем, в какой-то мере недовольство суровых стражей порядка было оправданным. Группа людей в белых халатах в вестибюле приемного отделения сразу же становится центром притяжения для множества людей не в белых халатах. Одному надо узнать, другому — спросить, третьему — уточнить, четвертому — передать, пятому — получить, шестому — пожаловаться, седьмому ничего не надо, он просто захотел узнать, чего ради посреди вестибюля собралась такая толпа. Толпа собирается, толпа мешает, охранникам приходится толпу разгонять. Не применяя дубинок и слезоточивого газа, при помощи одних лишь просьб и уговоров сделать это очень трудно. На призывы «граждане, отойдемте-ка в стороночку» граждане никак не реагируют, словно и не к ним они обращены. Или реагируют, но не так, как следует, рекомендуя «отойти» самим охранникам. В стороночку или куда подальше, это уж зависит от воспитания.
Санитарки тоже раздражались. Потому что «ходют и топчут, ходют и топчут, ходют и топчут, а кому убирать?». Вечная песня.
Врачам и медсестрам приемного отделения до того, что творится в вестибюле, нет никакого дела, если, конечно, там не закладывают взрывчатку и не раздают бесплатно какую-нибудь рекламную продукцию. Врачи и медсестры начинали нервничать, когда Шаньков проводил своих студентов по кабинетам и мешал работать. У доктора Лукьянчиковой во время одного такого Шаньковского «рейда» исчез со стола мобильный телефон. Телефон был не из дешевых, и скандал, который закатила Лукьянчикова, оказался не из слабых, но это ничего не изменило — телефон так и не нашелся, а Шаньков как приходил со студентами, так и продолжал приходить.