«Чисто» говорят, когда вскрывают черепную коробку и не находят там повреждений, или кровоизлияний, или еще чего особенного. «Чисто» говорят, когда вскрывают плевральные или брюшную полости и также не находят повреждений, крови, жидкости, спаек и т. п. Чистота у каждого своя.
Или вот еще выражение. Вылущиваешь, бывало, почки из окружающего жира или разрезаешь фиброзную капсулу, и вдруг фонтаном обольет тебя из подкапсульной кисты, аккуратно режешь дальше, а кисты множественные, разных размеров – как тут не вспомнить народную русскую судебно-медицинскую поговорку: «Киста на кисте сидит и кистой погоняет».
Авто
В майские праздники года четыре назад на МКАДе обнаружили труп мужчины. На транспортные происшествия обычно дежурную группу не вызывают, на месте работает пятый отдел полиции на транспорте, поэтому осмотры короткие, с описанием позы трупа, без трупных явлений и повреждений. Трупные явления при ДТП нужны редко, чаще всего аварии случаются при очевидных обстоятельствах, а вот описание повреждений на трупе не помешало бы, чтобы ориентироваться. Протокол был, как всегда, лаконичным: лежит на спине на таком-то километре, ноги смотрят в одну сторону, голова ориентирована в другую, перечислена одежда, документов нет, неизвестный. При массивных тупых травмах эксперты делают дополнительные разрезы конечностей, спины, сепарируют кости, вскрывают суставы, выделяют из суставов кости. Так что после вскрытия, особенно железки (железнодорожная травма) или авто с переездом, если есть множественные переломы, тело деформируется, уплощается, сломанные кости не удерживаются больше мягкими тканями, и создается ощущение, что его можно свернуть, как ковер.
Тело на первый взгляд выглядело привычно – в грязи, в пыли, в крови, но при ближайшем рассмотрении – необычно: на секционном столе трупы должны возвышаться, а этот, как терминатор, будто растворился в столе и чуть виднелся над бортиками, только нос выступал. Часть отсутствовала. Только не верхняя или нижняя, а задняя. Труп был разделен во фронтальной плоскости: половина головы до ушей, половина туловища, рук и ног. Задняя часть была аккуратно стесана – мягкие ткани, кости. В осколках костей черепа остались фрагменты головного мозга. Аккуратно была стесана и половина позвоночника, позвоночный канал вскрыт, спинной мозг уцелел и лежал в объятьях сохранившихся полукружий позвонков. Сохранились и типичные повреждения, характерные для автотравмы.
От пытавшихся перебежать МКАД ждешь множественных повреждений, одного или нескольких переездов через тело в разных направлениях. Тело деформируется, уплощается, сломанные кости не удерживаются больше мягкими тканями, создается ощущение, что его можно свернуть, как ковер.
Объяснилось все через неделю. В Ногинске нашли пропавший труп. Оказалось, что ногинский следователь после работы сидел с друзьями в кафе и вышел покурить. Прямо перед ним «Ауди» сбила пешехода и уехала, мужчина остался лежать на проезжей части, он был мертв. Следователь кинулся звонить в кафе, у него, как назло, сел телефон, а когда толпа народа выбежала на улицу, трупа уже не было. Проезжавшая фура зацепила тело и увезла в Москву, протащила десятки километров, на МКАДе тело отвалилось, заставив поломать головы нас всех.
Бесстрашие
У врачей психика устроена каким-то другим, особым образом, а у судебно-медицинских экспертов еще более особым. Первые курсы в анатомичке меня спасало желание учиться. Анатомичка больше полна препаратами – отдельными костями, вываренными и вычищенными, заформалиненными органами или фрагментами тел, – чем целыми трупами. Или целыми трупами, не ассоциирующимися с живыми людьми. Они бурого цвета из-за растворов, в которых хранятся, и разобраны по частям: у кого-то, например, отсепарированы мышцы туловища, у кого-то – сосудисто-нервные пучки и т. д.
Когда я училась, в анатомичках были трупы многолетней давности, со стажем, их консервировали, что-то извлекали, студенты что-то выделяли на трупе, показывали разные анатомические образования на зачетах и экзаменах. Анатомические трупы действительно хранились в огромных ваннах или чанах, откуда санитары доставали их крюками и подавали в аудитории. Трудности с обновлением материала, с получением новых кадавров для обучения уже были, но преодолевались. Я не помню, чтобы мы испытывали тотальную нехватку препаратов, привозили новые трупы. На кафедре анатомии работал студенческий научный кружок, в котором студенты в основном и занимались подготовкой необходимых препаратов, сепарировали мягкие ткани, выделяли сосуды и нервы. Это тонкая изящная работа и хороший способ выучить анатомию: пока выделишь фасции шеи по Шевкуненко[12] или какое-нибудь сухожилие сгибателя первого пальца, невольно запомнишь. Кости мы даже носили домой учить. Черепа только не давали, а бедренную кость и сам не понесешь, из сумки будет заметно. Анатомия мне нравилась, тетка, тоже врач, подарила свое сокровище, атлас по анатомии В.П. Воробьева в пяти томах 1946 года издания. И хотя анатомическая номенклатура с того времени поменялась уже несколько раз, я все равно храню антиквариат.
На кафедре анатомии студенты в основном занимались подготовкой необходимых препаратов, сепарировали мягкие ткани, выделяли сосуды и нервы. Кости даже носили домой учить. Черепа только не давали, а бедренную кость и сам не понесешь, из сумки будет заметно.
Топографическая анатомия и оперативная хирургия проходила на тех же препаратах. Разные хирургии, клинические дисциплины преподавались в больницах. Студентов до операций не допускали, они только смотрели, но смотрели на живых. Интерны и ординаторы-хирурги оттачивают оперативную технику в моргах на трупах: «Hic locus ubi mortui docent vivos» – «Здесь место, где мертвые учат живых». На живых смотреть – не то что на мертвых. Первая моя операция – иссечение гнойного панариция большого пальца на руке, в больнице на станции метро «Тульская», профильное отделение кисти, очень известное в Москве. Операция проходила под местной анестезией, операционное поле было отгорожено от больного ширмой. У меня закружилась голова, затошнило, когда хирург сделал разрез. Я как будто на себе почувствовала, как это больно, когда тебя режут, да еще и по гнойной нарывающей шишке[13], которая и без того болит. В операционной стояло много студентов, мне удалось отойти подальше, в толпу, и справиться с собой. Справляться приходилось почти весь цикл, настраивать и уговаривать себя. Потом наступила летняя хирургическая практика.
На практике мы на операции также ходили, только уже не большой толпой, а вдвоем с одногруппницей, тоже Олей. Мы с ней были прикреплены к молодому симпатичному доктору. Однажды он повел нас на операцию удаления щитовидной железы, мы стояли близко-близко, хорошо видели все манипуляции, об наши халаты он вытирал пот со лба, и с каждым разрезом я чувствовала острую боль, которую должна была испытывать пациентка. Она, конечно, ничего не чувствовала под наркозом, а я дальше вязла в своих фантазиях. Помню, собиралась уже выйти из операционной, как доктор сообщил, что закончили. В коридоре оперблока нет кушеток или скамеек, подоконников тоже нет, я рванула на себя огромное окно, хотя по правилам санэпидрежима это запрещено, а потом очнулась в кабинете анестезиологов, туда меня принес наш доктор, успев подхватить.
На практических занятиях по судебке трупы были свежими, не законсервированными, органы извлекались тут же, кровоточащие и иногда даже теплые. На кружке и в интернатуре встречались трупы гнилые, растекающиеся, как сопли, и перекрученные после поезда, и с головой, раскрывшейся, как цветок, при огнестрельном ранении, и мумии, в которых органы в виде одной черной сухой пластины с налетом серой мшистой плесени, с выразительным запахом прогорклого сыра, и даже один раз – посчастливилось, не все эксперты встречают в практике, – жировоск.
Жировоск – это разновидность поздних трупных изменений, того, что происходит с телом. Ткани, органы и кости омыляются, напоминают подтопленное сливочное масло или мыло, которое форму сохраняет, но размазывается, стоит тронуть. Запах… Похоже пахнут утопленники, найденные через пару недель и больше.
Когда я училась в интернатуре, труп в состоянии жировоска привезли на вскрытие вместе со злодеем, крепко пристегнутым к милиционеру. Женщина была забетонирована в стене в строившемся доме три года назад. Молодых экспертов, интернов, ординаторов и студентов привели смотреть. Злодей показал, что убил женщину двумя выстрелами в грудь. На этом месте выделялись два буро-красно-зеленых пятна, под пятнами в тканях прослеживались окрашенные «раневые каналы». Все исследование трупа заключалось в поисках пуль. Санитар зачерпывал порцию густой, вязкой замазки, терявшей под его руками очертания женского тела, и в специальном тазу с двойным сетчатым дном промывал эти массы, они растворялись под водой и стекали мутными струями. Кожа, ткани, мышцы, органы, волосы, ногти и кости. На дне таза остались пули, вскрытие было закончено.
За пятнадцать лет работы по-настоящему, до дрожи, страшно стало один раз – когда упал самолет в Сочи. Пригодными для опознания и сохранными из сочинского самолета выловили в море человек пять… Нечеловеческая сила вырвала кости и внутренние органы, превратила тела в полупустые мешки с лохмотьями мышц, отслоила кожу, мышцы от костей, на руках и ногах сняла их и вывернула, как перчатки и чулки. Вырвала спинной мозг из позвоночника, набила образовавшиеся пустоты в позвоночном канале песком и галькой. От кого-то оставила ухо, а с ухом вместе кусок кожи и руку с маникюром и впечатавшимся в палец кольцом. От кого-то мелкий осколок кости, анатомическую принадлежность которого определить не представилось возможным. Или ногу без ногтей, с грязно-серо-красными, набухшими от воды, голыми лунками. Исследование трупа проводится по плану, описание сухое, штампованное, хотя мои коллеги, а особенно корифеи прошлых лет, не скованные современными строгими медицинскими стандартами, умели и умеют добавить поэзии и красок. Экспертизы тел после техногенных катастроф и есть настоящая поэзия, планы и штампы не работают, сочиняешь прямо у секционного стола, а потом бесконечно редактируешь. И испытываешь удовлетворение и наслаждение. От необычных секционных находок, от внезапной их повторяемости по закону парных случаев