Следствие интересует в основном не механизм образования повреждений, потому что механизм – это, например, удар при тупой травме, а всяческие обстоятельства получения повреждений: сколько ударов было, в какой последовательности, в каком положении находились потерпевший и нападавший, в течение какого времени наносились потерпевшему повреждения, через какое время после этого наступила смерть, мог ли потерпевший с полученными повреждениями ходить, кричать, убежать, защищаться и тому подобное. Как раз на эти вопросы судебная медицина чаще всего не может дать объективных ответов и предпочитает отвечать «не исключается возможность» или требовать проведения следственного эксперимента с видео- и фотофиксацией каждой позы.
ДТП или падение с высоты – это не механизм, это как раз обстоятельства, условия получения повреждений. Стандартно эксперт пишет что-то вроде – все обнаруженные повреждения в комплексе образовались от ударных воздействий твердых тупых предметов (или при ударах о таковые) и общего сотрясения тела практически одномоментно. Морфология и локализация повреждений не исключают возможности их образования, скажем, при падении с высоты и приземлении на голову, а затем на заднюю поверхность тела, или, например, в условиях дорожно-транспортного происшествия (уберите тогда про сотрясение тела) при наезде автомобиля на пешехода.
Следственные эксперименты помогают, потому что эксперт видит конкретного обвиняемого или потерпевшего (если проводится освидетельствование живого лица, понятно, что потерпевшие экспертов-танатологов лежат на секционных столах), оценивает его конституцию, тип телосложения, степень упитанности, рост, обращает внимание на какие-то физические особенности, если есть, и может смоделировать конкретную ситуацию. Именно эта конкретная женщина могла держать нож и заносить руку именно так, как она описывает. Когда муж схватил ее за руку с ножом, нож въехал ей в грудь именно под таким углом, потому что только под таким углом он и мог войти в грудь такого размера, и именно так она могла поднять руку, потому что с ее грудью опять же по-другому никак.
Я, например, редко могу обрисовать следствию однозначную и единственно возможную картину происходящего. Чем дольше я работаю, тем больше вариантов в моей голове возникает, и я никак не могу от них отделаться. Завидую своим коллегам, у кого все обнаруженные детали происшествия складываются в единственно истинный вариант, и никак иначе, без сомнений и метаний. Ударился головой и получил субдуральную гематому или, наоборот, развивающаяся катастрофа в голове привела к падению? Тем более в судебной медицине описано достаточно казуистических случаев, что заставляет каждое свое суждение хорошо обдумывать и сомневаться, подбирать слова, чтобы сказать достаточно, но при этом не разболтать сразу все, не наговорить лишнего, оставляя поле для маневра в суде или в комиссионной экспертизе при выяснении новых обстоятельств.
Во времена тех самых зубров от судебной медицины в нашем Бюро работала очень умный эксперт В., фанатка своего дела, которая в каждом случае видела транспортную травму, все повреждения, найденные и описанные экспертами, в ее руках складывались в какую-нибудь авто- или травму на производстве. Истории о том, как зарезанного мужчину с множественными ранениями настигла спецмашина, хлеборезка с ножами, или изнасилованная бутылкой девушка ехала на велосипеде без седла, реально звучали в судах.
У меня тоже есть эпизод с В. В 2011 году я вскрывала труп убитой женщины О., шестидесяти трех лет. Труп был доставлен из квартиры, с множественными ушибленными ранами на голове, множественными ссадинами и кровоподтеками в области груди, живота, верхних и нижних конечностей. При внутреннем исследовании обнаружены двусторонние переломы ребер – по женщине прошлись, судя по отпечаткам обуви на одежде и коже, – и кровоизлияния в ткани легких. Признаков черепно-мозговой травмы не было, то есть обошлось без переломов костей черепа, повреждений оболочек и ткани мозга, повреждений других внутренних органов тоже не было.
Я не знала, от чего похоронить О. То есть знала, но мне нужны были четкие, вменяемые и емкие доказательства. Ушибленных ран на голове, часть из которых были скальпированными, я насчитала двадцать шесть. Как известно, раны головы за счет хорошего кровоснабжения мягких тканей очень сильно кровят, то есть при таком их количестве О. потеряла много крови. Кровоподтеков на туловище и конечностях, обширных, сливных, было гораздо больше, чем ран на голове. Убийца бил О. долго, по несколько раз. О. была дама упитанная, с хорошо развитой подкожной жировой клетчаткой. Большое количество крови секвестрировалось в клетчатке – кровоподтекам соответствовали обширные сливные кровоизлияния, пропитывающие ее на большой площади.
Следственные эксперименты помогают, потому что эксперт видит конкретного обвиняемого или потерпевшего, оценивает его конституцию, тип телосложения, степень упитанности, рост, обращает внимание на какие-то физические особенности, если есть, и может смоделировать конкретную ситуацию.
Результаты судебно-биохимического и судебно-гистологического анализов подтверждали смерть О. от кровопотери, но мне нужен был совет и одобрение коллег, потому что причина смерти, к сожалению, выглядела в экспертизе не столь очевидно и убедительно, как в моем пересказе. Вот если бы, например, нашлась ЧМТ или множественные разнообразные повреждения внутренних органов – разрывы легких, повреждения их сломанными ребрами, повреждения сердца, разрывы печени, селезенки, – в общем, что-то понятное даже непрофессионалам, а не кровопотеря, которую еще надо доказать.
За советом я обратилась в отдел комиссионных и сложных экспертиз, запросила перед этим фотографии с места происшествия, увидела на них огромную лужу крови под трупом, брызги и разные следы крови в комнате и на кухне, где был найден труп, что подкрепило данные протокола осмотра места происшествия. В комиссии меня успокоили, сказали, что, если вдруг у обвиняемого найдется адвокат и они будут настаивать на проведении комиссионной экспертизы, комиссия подтвердит мою причину смерти, потому что ничего другого здесь быть не может. На консультации присутствовала В.
В каждом случае она видела транспортную травму, все повреждения в ее руках складывались в какую-нибудь авто- или травму на производстве. История о том, как зарезанного мужчину с множественными колото-резаными ранениями настигла спецмашина, какая-то хлеборезка с ножами, реально звучала в суде.
Я ожидала допроса про все, начиная с протокола осмотра и заканчивая гистологическим исследованием и количеством обнаруженного в крови этанола. В. похвалила меня за описание повреждений, поругала, что я не перенесла повреждения на пленку – есть такой метод, которым, правда, уже не пользуются: прозрачной пленкой оборачивают часть тела и маркером зарисовывают повреждения, указав ориентацию.
Итак, согласно версии В., О. работала где-то на заводе или фабрике и случайно попала под движущийся механизм. Механизм представлял собой корпус на рельсах с вращающимися деталями наверху. Именно такая конструкция механизма объясняла все повреждения сразу. В области головы – от действия вращающихся деталей. Это вращение обусловило расположение ушибленных ран по всем поверхностям головы, которая тоже имеет возможность вращаться. Переломы ребер и множественные обширные кровоподтеки на туловище возникли при сдавлении груди и живота между движущимся корпусом механизма и стеной цеха или зала, где этот механизм работает. Ну а кровоподтеки на руках и ногах образовались вместе с остальными повреждениями, пока О. зажало и вертело между машиной на рельсах и стенами производственного помещения.
Наверное, сейчас я просто выслушала бы В. и ушла. Тогда я уже не была настолько молода, чтобы бояться старших в профессии, но и мудрости промолчать не хватило. Я спросила: как труп О. оказался в итоге на кухне ее квартиры? И как она с двадцатью шестью ранами на голове, кровь из которых заливала ей глаза и все вокруг, со сломанными ребрами, когда ни вздохнуть, ни кашлянуть, дошла до дома?
Я похоронила О. от кровопотери, потом даже была в суде по ее делу, который состоялся довольно быстро, проблем с поисками обвиняемого и сбором доказательств у следствия не было. Убил О. ее почти бывший муж, О. за две недели до гибели подала на развод, муж хотел разделить квартиру, проживали пока еще вместе. Поссорились в очередной раз, и невзрачный маленький мужчина – я увидела его в суде – сломал о свою будущую бывшую жену деревянный табурет, а потом избивал ее отломанной деревяшкой, даже не ножкой, как можно подумать, а частью сиденья. О. хрипела, сипела, он пинал ее, перекатывал, а потом сбежал в ужасе из дома. Особо не скрывался, не отпирался, вину признал, плакал. Родственники О., такие же упитанные женщины, жаждали крови. Меня вызвали по какому-то неважному вопросу, спросили, подтверждаю ли я свое заключение – да, иногда суды ограничиваются этим непонятным вопросом, – я быстро ответила, разумеется, подтверждаю, и ушла, находиться рядом с этими женщинами было неприятно и страшно, и я, признаюсь, даже посочувствовала убийце.
Цинизм
Я давно в профессии и не всегда могу отличить, что цинизмом сочтут люди, далекие от медицины. Часто мне кажется, что это обыденная история, а реакция окружающих показывает ровно обратное. Иногда мои друзья, не врачи, расспрашивают про работу, настаивают, а услышав, ужасаются. Первые годы работы мне нравился этот производимый беспроигрышный эффект, я по поводу и без повода вклинивалась с подробностями, бравируя своей бездушной реакцией и наблюдая за реакциями собеседников. Мне давно уже неинтересно коллекционировать ужас далеких от медицины людей и восхищение собственным мужеством, силой и крепкими нервами. Во многом я утратила ориентиры и не отличу с ходу, где тот самый врачебный цинизм, о котором так много рассуждают пациенты. Но две короткие истории, мне кажется, очень подойдут под определение цинизма, хотя описывают понятие с разных сторон.